Книга Саван алой розы, страница 109 – Анастасия Логинова

Воробьев с готовностью кивнул:

– И я об этом тоже подумал, Степан Егорович. Разрешите прямо сейчас в трактир поехать?

Воробьев снова, с большой готовностью, схватился за пальму.

– Сейчас не нужно, – остановил Кошкин. – Вы шороху там уже навели, дайте теперь время тамошнему персоналу оценить будущие проблемы и дозреть. Пока что организуйте наблюдение – авось и появится цыганка снова, или трактирщик побежит куда…

– Уже организовал, Степан Егорович!

– Это хорошо, – сдержанно похвалил Кошкин. – Сами туда через денек езжайте, и снова задайте те же вопросы. А сейчас… если хотите, можете со мною прокатиться. Да захватите чемоданчик с вашими реактивами и фотографический аппарат. Бог даст, понадобятся. А пальму оставьте, – на всякий случай велел Кошкин.

– Это не пальма, это фикус. Каучуковый, – с достоинством поправил Воробьев.

– И, тем не менее, он вам не понадобится, – настоял Кошкин.

Уточнять, откуда этот фикус взялся, Кошкин поостерегся. Не столько из-за чувства такта, сколько из неохоты выслушиватьдлинные и скучные объяснения.

Четверть часа спустя, уже собравшись и сев в экипаж, Кирилл Андреевич все же рискнул задать вопрос:

– А куда, собственно, мы едем?

– К господину Лезину, крайне важному свидетелю, – пояснил Кошкин.

Однако припомнил, что дневников Аллы Соболевой протеже не читал, и фамилия Лезина едва ли о чем-то ему говорит. Тогда Кошкин решился вкратце, опустив множество компрометирующих семейство Соболевых подробностей, поделиться содержимым тех дневников.

Кошкин рисковал, сильно рисковал. Но Воробьев – хоть и зеленый, и самоуверенный уж слишком, но далеко не дурак. Да еще и везучий, как черт. И пока что не враг ему. А если чему хорошему и научил его Образцов, так это тому, тех, кто не дурак, гораздо полезнее иметь в приятелях, чем во врагах.

Но было и еще кое-что. Это давно забытое чувство, которое Воробьев заставил его испытать – смущение. Не то чтобы оно нравилось Кошкину, просто он полагал, что нечто настолько иррациональное, глупое, школярское ему теперь недоступно вовсе. Ан нет. Так следовало держать при себе Воробьева хотя бы для того, чтобы видеть – где та грань, после которой пути назад уже нет, а есть лишь дорожка, по которой прежний начальник Образцов уверенно шагал к своему концу. И чтобы не слишком зарываться.

* * *

Господин Лезин назывался теперь Григорием Осиповичем, а не Гершелем. Имел в собственности большой особняк возле Литейного, с широкой подъездной дорожкой, оранжереей и поражающим воображение английским садом. У фасада особняка шумел фонтан, а с тыльной его стороны темнел поросший кувшинками небольшой пруд, в котором плавали лебеди да утки. Словом, жил господин художник шикарно и, по всему было видно, доход имел приличный – уж неизвестно, от картин был тот доход, или от чего другого.

Впрочем, лукавить Лезин не стал, расставил точки сразу.

– Писанием картин я никогда не занимался всерьез. Да, учился этому ремеслу в детстве и юности, но… право, понимал, что вторым Репиным мне не стать и, даже на хлеб себе я едва ли кистью и красками заработаю.

Господин Лезин принимал сыщиков в своем кабинете – просторном, дорого и даже с шиком обставленном. Предложил гостям устроиться в креслах с шелковой оббивкой, а сам остался сидеть за письменным столом, чуть возвышаясь над посетителями. За спиной его находился ростовой портрет императораАлександра III, а в стороне уютно трещал камин.