Книга Саван алой розы, страница 121 – Анастасия Логинова

– Вы знали об этом прежде? Что это Глебов убил актрису.

Не отнимая рук от лица, Анна Степановна кивнула. Всхлипнула громко, утерла лицо совершенно мокрым уже платком и произнесла отчаянно:

– Как не знать – знала, конечно! Не сразу, а уж после, как Сергей Андреевич из европ вернулся. Он все мне рассказывал. Корил себя страшно все эти годы. Еще до суда хотел полиции во всем сознаться – да Лезин отговаривал. Признаться-то полиции Сергей Андреевич так и не осмелился, но всех своих друзей на уши поднял, чтоб Гутмана не казнили. А как срок он отбыл, помог в столицу вернуться. Новые документы справил. Десять лет назад это было – тогда еще деньги у Сергея Андреевича водились, вот он и лавку эту выкупил для Гутмана специально. Чтоб тот фотографией занимался да прокормиться мог. Вымаливал прощение как мог.

– Простил его Гутман?

Анна Степановна замерла, будто задумалась. Потом убежденно кивнула:

– Думаю, что да, простил. Он ведь как Роза – тоже зла долго держать не умеет. Хорошей они парой были – ей-богу жалко. А он тосковал по ней, по Розе. Так и не забыл… Я уж потом слышала, как он Сергею Андреевичу говорил, что ему если кого и винить за то, что с Розою разлучился, то себя самого только. Много он накуролесил… и, видать, научила чему-то каторга. К спиртному Гутман больше не прикасался. Ни разу не видела. В отличие от Сергея Андреевича моего. Сергей Андреевич-то виной так и маялся до самого конца, почитай. Оттого и пил. И свою жизнь загубил, и мою, и Сереженьки-сына…

– Ваша-то жизнь еще не кончена. Что вы себя хороните? – отозвался Кошкин.

Снова бросил взгляд на Воробьева – тот теперь был рассеян. Не ожидал, наверное, что в полиции и так бывает. Но все-таки нашел в себе силы очнуться, подсел к женщине, вместо Кошкина стал сочувственно гладить ее руку. Отыскал для нее еще один чистый платок.

Допрос, однако, следовало продолжать.

– Анна Степановна, ваш супруг справил Гутману документы на имя Самуила Штраубе? – спросил Кошкин.

Она кивнула без слов.

Кошкин поглядел на невысокую дверцу, из которой вышла Анна Степановна. Вероятность был небольшой, но все-таки уточнил:

– Он сейчас здесь?

Женщина снова не ответила. Однако ж утерла лицо носовым платком, встала и решительнонаправилась к той самой дверце. Позвала сыщиков за собой.

Коридор, а после узкая, темная, запыленная комнатушка, которая явно не была залом фотосалона. Но была подсобным помещением, где много чего хранилось – в том числе и фотографические камеры, к которым Воробьев тотчас проявил интерес, и склянки с реактивами, и линзы, и треноги. В старом шкафу с повисшей на одной петле дверцей – стопки фотокарточек. Фотокарточек Аллы Соболевой в юности.

Кошкин никогда не видел эту женщину молодой – но она и правда была красавицей. А скорее, ее такой видел Гутман. И такой запомнил.

– Здесь пока фотосалон-то был, я тоже нет-нет, да приезжала, – снова начала рассказывать Анна Сергеевна. – То убраться, то помочь. Пришлось и поговорить с Самуилом – о разном. Тоже прощения у него просила за Сергея Андреевича… а он изменился, сильно. Хмурый стал, молчаливый. Раньше-то язык без костей, а теперь слова не вытянешь. Говорил только, что виноват перед Розою шибко. Оно и понятно, что виноват: увез девку, наобещал с три короба, а на деле… Да только и за Розой ведь вины не меньше! Она его на суде оговорила, никто за язык не тянул. Родственнички, видать, настропалили – но и свою голову на плечах нужно иметь! Была я на суде. Всей правды про Сергея Андреича тогда, ясное дело, не знала, но вот уж истина – без ее слов-то Гутмана, может, и не осудили бы вовсе!