Книга Саван алой розы, страница 118 – Анастасия Логинова

Самое поразительное – Воробьев даже не осознал, насколько близок в этот миг был его конец. И пусть тростям Лезина окраситься свежей кровью прямо сейчас все-таки не грозило, места своего Воробьев мог лишиться запросто! Тем более что лицо Кошкина уже налилось красным цветом, и он в самом деле был готов обрушить на химика всю силу своего гнева. Покуда не осознал тщетность этого.

Горбатого, видать, могила исправит.

Парочкой крепких выражений Кошкин все-таки припечатал своего протеже – а после, все дорогу до Васильевского острова, Воробьев дулся и напирал, что жена Глебова – она же Нюра из дневников – мол, ничего особенного не знала. А потому и допрашивать ее второй раз смысла нет.

– Вонее лавка, – хмуро кивнул Воробьев, когда прибыли на место, – под кривою вывеской. И, кажется, хозяйка еще на месте – повезло нам. Что ж, Степан Егорович, если вам удастся вызнать у этой женщины что-то большее, чем узнали мы с Александрой Васильевной, то, клянусь, я съем свою шляпу, как говорят англичане!

А Кошкин уже понял, что напрасно его протеже это сказал. Он приблизился к высоким витражным стеклам цветочного магазинчика и, прищурившись, глядел на вывеску над ними. Вывеска была из деревянных дощечек, на которых краской вывели название «Цвѣты и …». Что именно шло в дополнение к цветам, было непонятно, потому как вторая половина вывески оказалась разбита местными хулиганами. А потому прикрыта куском материи, трепещущей на ветру.

– Позвольте вашу трость, Кирилл Андреевич, – попросил Кошкин.

А после, подняв ее над головой, ловко сорвал кусок материи с обломков вывески.

Надпись под нею читалась, конечно, неважно, но вполне можно было разобрать: «Фотографія Самуила Штраубе».

* * *

Пойманный своем промахе, Воробьев был уязвлен до крайности. Но хорохорился, еще и оправдания себе искал. И вот уже эта его черта Кошкину не нравилась абсолютно. Ошибаться не стыдно – стыдно не признавать ошибок! Иначе никогда не научишься избегать новых.

А что до самодеятельности Воробьева, его попытки без надзору сверху допросить жену Глебова, Кошкин, хоть и крыл его на чем свет стоит – даже взглянул на химика по-новому. С интересом. Смелости тому было не занимать. Воробьев умел принимать решения сам, и принимал их быстро – а в сыщицком деле это всегда огромный плюс! Что греха таить, Кошкин, в начале карьеры, тоже ведь далеко не обо всех своих художествах докладывался начальству. И, заполучив адресок важного свидетеля, вполне мог расхрабриться и поехать к нему сам, никому ничего не сказав. Чтобы и лавры, в случае успеха, достались ему одному.

Но тогда уж Кошкин и работал со свидетелем изо всех сил, носом землю рыл – но хоть что-то важное да приносил начальству! И получал заслуженную похвалу да продвижение по службе.

А Воробьев – нет, он подобных амбиций не имел. Он поехал на Васильевский остров, чтобы перед девицей Соболевой покрасоваться. Чтобы с нею наедине побыть. Мужчины, когда влюблены, совершают поступки столь идиотские, что, на месте докторов, Кошкин приравнял бы влюбленность кдушевным болезням да запирал бы в богадельне, пока не излечатся…

Но и здесь он упрекать Воробьева не имел никакого морального права – потому что сам из-за Светланы совершал поступки еще более идиотские. А порой и преступные.