Книга Презумпция виновности, страница 82 – Макс Ганин

Разговорить Бомжа было сложнее всего. На вид ему за пятьдесят, нелюдимый, абсолютно заросший мужик с грязной головой и бородой, в которых были заметны явные колтуны. Одежда его была давно нестиранной и попахивала. В руках он держал небольшую железную коробочку, которую то и дело прижимал к груди, как грудного ребенка. Гриша подошёл к нему вплотную, заглянул в глаза и ужаснулся. На него смотрел получеловек – полузверь. Он узнал бы этот взгляд из тысячи – взгляд душевнобольного человека, заколотого транквилизаторами. И тем не менее он решил заговорить с ним.

– Привет! Меня Гриша Тополев зовут. А тебя как?

Зверочеловек вдруг неожиданно обмяк, в его взгляде появилась искра разума, он отодвинулся от стены и произнёс:

– Привет! Меня зовут Вася, а фамилию свою я не помню.

– Ты из какой камеры, Вася? – ласково и уважительно продолжил опрос Григорий.

– Я с «КД»87, – также тихо и спокойно ответил Василий.

– Кошкин дом! – пояснил всем наркоман. – Меня там держали несколько недель, когда у меня ломка была. Это отдельно стоящий корпус Бутырки, там содержат только сумасшедших и сильно больных. В общем, ад на земле! Камеры убитые напрочь, ни телевизоров, ни радиоприёмников, ничего. Одни уколы и таблетки, да ещё и дубинками по хребту ежедневно бьют, чтобы в страхе держать. Видимо, его там закололи феназепамом или галоперидолом. Там таких экземпляров пруд пруди.

Василий улыбнулся, открыл свою коробочку, достал оттуда фотографии и протянул их Грише.

– Это мне? – переспросил Тополев.

– Да! Посмотри. На этих фотографиях я и моя семья. Может быть, ты кого-нибудь узнаешь и поможешь мне?

На одном фото былиизображены молодые, красивые, счастливые и улыбающиеся мужчина с женщиной лет тридцати на фоне большого загородного дома. На другом они же с двумя маленькими детьми, на третьем – мужчина, видимо, со своими родителями на фоне дорогого внедорожника, на четвёртом он же в хорошем костюме в большом кожаном кресле рабочего кабинета.

– Кто это? – переспросил Гриша.

– Это я с женой, с детьми и с родителями, – гладя по картинкам пальцами правой руки, пояснил Василий.

– Не может быть! – подумал Тополев. – Этот бородатый, заросший старик в лохмотьях никак не ассоциировался с молодым, успешным бизнесменом и счастливым семьянином с фотографии.

В полумраке камеры сборки сложно было разобрать истинные черты лица Василия, скрытые под зарослями волос на голове и лице, тем не менее, вглядываясь и сравнивая внешности на фотографии с подлинником, Григорий стал замечать схожесть.

– Что же с тобой случилось, Вася? И сколько ты уже здесь сидишь?

– Я не помню… – робко и тихо ответил несчастный узник, напомнивший Грише Эдмона Дантеса из романа Дюма «Граф Монте-Кристо», заточенного в Замке Иф.

– И по какой статье сидишь, тоже не помнишь?

– Нет… не помню… – задумчиво и как-то безразлично ответил Василий.

– Судя по длине волос, он не стригся уже несколько лет, – заметил один из таксистов-неудачников.

– Кобздец! Закололи парня до шизухи, не выберется теперь уже, – заключил бывалый наркоман. – Много таких по централам сидит, проплаченных сидельцев. Сперва рейдеры или менты у них бизнес и недвижку отжимают, а потом, чтобы не боролись, заводят уголовные дела липовые и в тюрьму. А тут уже если признанку выбить сразу не получается, то переводят в дурку и закалывают лекарствами до шизофрении, а потом либо в сумасшедший дом до конца жизни, либо сами вздергиваются на «решке».