Книга Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны, страница 20 – Диана Фурсова

Элина медленно вытянула руку вперёд — ладонь коснулась края стола. Пальцы нашли свечу, но фитиль был холоден, как будто его не просто погасили, авысосалииз него огонь.

— Я слышу, — сказала она тихо, и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. — Но я не буду бояться ради тебя.

Дом, кажется, «улыбнулся» — половица где-то скрипнула коротко, довольным смешком.

Элина достала из кармана кремень. Чиркнула раз, второй. Искры осыпались, но не разгорались. Тьма оставалась густой, жадной. Она чиркнула сильнее — и вдруг искра вспыхнула слишком ярко, как вспышка магния, и на миг осветила комнату.

На столе лежала та самая тёмная пластина со знаком. И рядом — не было никого.

Но на стене, на секунду, проступил силуэт — не человек, не тень, а будто отпечаток дыма: вытянутый, неровный, как след от костра на белёной стене.

Свет погас.

Элина прикусила губу до боли, чтобы не вскрикнуть. Вместо крика она выдохнула:

— Хорошо. Значит, так.

Она убрала кремень, нащупала пластину и обернула её тканью — быстро, резко, словно бинтовала рану. Нельзя держать это открытым на свету. Нельзя давать дому смотреть на знак слишком долго.

С тканью в руках она вышла из комнаты, не оглядываясь. По коридору было темнее обычного, но не настолько, чтобы идти вслепую. Дом будто нарочно оставил ей возможность уйти — только бы она несла с собой страх.

Элина не несла. Она несла злость.

Внизу, в зале, печь дышала слабым теплом. Это тепло было крошечным, как огонёк в ночнике, но оно держалось — и Элина ухватилась за него так, как хватаются за поручень в качающейся лодке.

Она положила завернутую пластину на стойку, придавила сверху книгой с обетом, а рядом поставила миску соли — как в аптеке ставят предупреждение:не трогать.

— Ты хочешь тайну, — сказала она дому, глядя на печь. — А я хочу порядок. И угадай, что будет сильнее.

Дом не ответил.Только в щели между досками прошелестело, будто кто-то протянул по ним сухими пальцами.

Элина взяла ведро, тряпку и начала убирать — не потому что было грязно, а потому что уборка возвращала ей контроль. Вымела зал, протёрла столы, перевернула стулья ножками вниз, расставила их так, чтобы никто не мог «спрятаться» между ними. Потом прошлась по углам с солью — не обрядом, а привычкой к санитарии: соль сушит, соль держит.

— У порога, — пробормотала она, посыпая тонкую линию у двери. — У кладовой. У печи. У лестницы.

Соль ложилась белыми дорожками, и дом на это реагировал странно: не агрессией, а осторожностью. Скрип половиц стал тише, словно стены действительно не любили белое, чистое, упорядоченное.

Элина открыла кладовую, достала травы — полынь, зверобой, мяту — и сделала дымную смесь, как вчера. Только теперь она добавила в неё щепоть сушёной коры, пахнущей смолой. Запах стал гуще и «домашнее», как в старой бане.

Она подожгла смесь над огнём печи, и дым пошёл по залу лениво, мягко.

— Я не выгоняю гостей ночью, — сказала она вслух, и ей самой было неприятно от того, что приходится произносить правила, как клятву. — Я не закрываю огонь для пришедшего с дороги. И я не лгу именем.

«Но я — Марина», — добавила бы она раньше. Сейчас не добавила. Впервые за всё время она почувствовала: в этом месте имя — это не просто слово. Это ключ. А ключи здесь любят ломать.

Дым дошёл до лестницы — и там, где он коснулся ступеней, доски тихо вздохнули. Не угрожающе. Скорее… удовлетворённо.