Книга Чужачка в замке Хранителя Севера, страница 59 – Лари Онова

Изабель запахнулась в меха плотнее, словно ей вдруг стало невыносимо холодно, и, не оглядываясь, пошла к дверям замка. Её спина была прямой, как струна. Идеальная осанка леди, которая не имеет права согнуться под тяжестью ноши.

Она ушла. Я осталась стоять у прилавка среди игл, котлов и бубенчиков, с зелёным муслином в руках. И вдруг поняла: мне жаль её. Жаль женщину, которая сама себе не позволяет чувствовать, лишь только потому, что когда-то чувства стоили слишком дорого. И это знание не отменяло боли от её слов, не делало меня к ней ближе, но превращало мой гнев в другое, более тяжёлое и горькое чувство. В жалость, смешанную с тем самым страхом, о котором она говорила.

Ветер трепал край зелёного муслина, но радость от подарка исчезла.

Мачеха заплатила за свою неуязвимость самую страшную цену — она убила в себе всё живое, чтобы просто продолжать дышать. И от мысли, что однажды мне, возможно, придётся сделать тот же выбор, мне стало по-настоящему страшно.

Дуглас сидел в своём кабинете, невидящим взглядом уставившись в камин. Огонь пожирал поленья с тем же жадным треском, с каким ревность пожирала его изнутри.

Перед глазами всё ещё стояла эта картина: Катарина, прижимающая к груди дешёвый зелёный муслин, и Джереми, сияющий, как начищенный медяк.

И этот прокля́тый поцелуй Элинор, который был не проявлением любви, а печатью собственности. Меткой территории. Дуглас не переносил такого, но ответить не мог. Не в его власти.
Император связал их судьбы, позаботившись, чтобы у Северных Земель наконец-то появился наследник.

Я, спрятавшись за колонной, наблюдала за его кабинетом, борясь с желанием войти и объясниться. Понимала, что это не правильно. Вот так тайком наблюдать за ним, но ничего не могла с собой поделать.

Со своего наблюдательного пункта я увидела, как мачеха уверенно шла к кабинету Хранителя. Что ей от него надо?

Она без стука распахнула дверь и вплыла туда с видом хозяйки положения.

Она была безупречна даже здесь: тяжёлый бархат платья, высокая причёска, ни единого волоска не выбилось. Только глаза, холодные и расчётливые, выдавали её гнев.

— Дуглас, — голос Изабель прозвучал как удар хлыста. — Нам нужно поговорить.

Я прокралась ближе, прижалась к стене в коридоре. Сквозь приоткрытую дверь был виден край стола, рука Дугласа с пером, замершая на полуслове.

Дуглас даже не встал. Он медленно перевёл взгляд с огня на мачеху Катарины.

— Я не помню, чтобы приглашал вас, леди Вилларс.

— А я не помню, чтобы давала согласие на заточение, милорд, — парировала она, подходя к столу. Она оперлась руками о столешницу, нависая над ним, словно коршун. — Довольно игр, Дуглас. Мы уезжаем. Завтра же.

— Дороги размыты, а перевалы завалены снегом, — лениво отозвался он, взяв в руки перо и делая вид, что просматривает какие-то бумаги. — Я не могу рисковать безопасностью своих... гостей.

— Гостей? — Изабель рассмеялась, и этот звук был похож на звон бьющегося стекла. — Вы держите нас здесь как заложников. Но если мне плевать на ваши мотивы, то в отношении Катарины я такого не потерплю.

Дуглас резко отбросил перо. Чернила брызнули на пергамент чёрными кляксами.

— Вы говорите о заботе? Вы? Женщина, которая превратила жизнь падчерицы в ад?