Книга Волчья Ягодка, страница 101 – Алана Алдар, Мию Логинова

Победив, наконец, судорогу в пальцах, хватаюсь наугад. Шиплю от боли, мышцы дрожат.

Вишу на одной руке, чувствую, как кровь в рукав рубашки тонкой струйкой. Противно до чесотки. Рука скользит по узкому суку, поспешно убираю за пазуху честно добытый трофей. Теперь вот двумя руками— то я боец.

Спускаюсь на ветку покрупнее, прохожу аккуратно до ствола — пять шагов всего, но дерево шатается под подошвой,присаживаюсь, прислонившись к тёплой коре. Кажется, будто впрямь слышу, как текут соки по древесине, как шуршат в ней мелкие насекомые. Отдышавшись, щурюсь, разглядывая толпу. Отсюда сквозь листья немного рассмотришь. Разминаю руку, кровит несильно, но ноет противно и оттого спускаться сложнее будет.

— Цел? — Кричит сверху Илья.

— Жить буду, — задрав голову, ищу его белую рубаху взглядом.

Спускаюсь гораздо медленней. Торопиться уже некуда, да и налетался на сегодня.

Помню, в тринадцать упал я с этого дуба. Ох и наподдал мне отец тогда. Не за то, что полез, а за то, что не подумал обо всех кругом. Что мать волноваться станет, что лечи меня теперь. Руку тогда сломал себе. Болело до звёздочек в глазах. Так, ещё и отхватил розгами. Первые мои были. Отец так и сказал: раз шкодить дорос, то и до наказания тоже.

— Ну Вы, Сергей Захарыч, даёте! Ужель стамеску мою спасали? — Макарка конечно, в первых рядах у дуба трётся. Вездесущий пацан. Головная боль отцу.

— Так ведь жалко инструмент. А тебе два наряда по уборке лесопилки. Подумаешь как раз, почему нельзя стамески на кон ставить, — пацан наигранно хватается за сердце. Но дальше я уже не слушаю, потому что родной, самый лучший в мире запах пробирается в грудь. Велька за руку тащит за собой Марью. До ушей долетает его задорное, восторженное по— мальчишески:

— Он же для тебя, Маша! Идём, ну. — Нукает. У меня набрался, что ли, дурной этой привычки?

— Не понукай, орёл, — перевожу взгляд на Марью, силясь понять, что на уме у неё. Личико бледное какое— то, неужели яд ещё не весь повышел из крови?

— Не хорошо тебе, Марья? — забыв про цветок за пазухой, жадно жру её глазами, желая убедиться, что всё нормально, цела и здорова. Киваю сам себе. — Принёс вот тебе, примешь? — настрадавшийся под рубахой луноцвет, выглядит так, будто только сорвали. Сияет — аж щурюсь.

Когда лез, был уверен, что от цветка— то она не откажется, а сейчас вдруг сковало все льдом. Казалось бы, растение предлагаю, а как будто снова себя. На глазах у всей стаи почти.

— Бери не бойся, ни к чему тебя не обяжет, — разбавляю повисшую паузу скупым пояснением. Может, она решила, что ритуал какой или ещё что.

— А тебя? — кусая губы, Маша переводит взгляд с цветка на моё лицо. Яркий лунный свет с лепестков бросает наеё губы блики. Целует их сочную, розовую мякоть своим белёсым, холодным касанием.

— А я и без цветов тебе по гроб жизни теперь обязан.

— Почему?

— Боги так решили, — пожимаю плечами. Рука тут же отдаёт болью. Стараюсь не морщиться. Как— то нехорошо перед всеми— то. Не мальчишка же.

— Боги значит, — звучит Марья совершенно безрадостно. Обычно девчонки визжат от радости, на шею герою кидаются, а моя как Снегурочка со льдинкой в груди.

— Бери, Маша! Это же… — встревает Велька, но прячет взгляд после моего злого рыка.

— Это вечный цветок, Марья. Только тебе теперь предназначенный. Без тебя погибнет.