Книга Волчья Ягодка, страница 141 – Алана Алдар, Мию Логинова

— Какой? — смешно, по-детски шмыгнув носом, Марья тут же встрепенулась, задрав зарёванное лицо. Блестящие от слёз зелёные глаза сверкают любопытством, как мокрый от росы малахит на Кудыкиной горе. Вот ведь девочки. Любопытство сильней любого горя, да, душа моя? Чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Вечером отдам, — Марья хмурится, а мне смешно, что она не понимает намёка. Просто не может знать, о чём говорю. Светлые брови сходятся к переносице, формируя недовольную складку. Разглаживаю её пальцем, тихо смеясь.

— Я не понял, а мне подарков не досталось? Стараюсь тут на благо стаи… — в насмешливом ворчаниишамана слышится облегчение. Сева тоже трухнул, очевидно, когда меня сюда чуть живого притащили.

— Тебе лет через пятнадцать. Раньше даже подходить не смей. Я тебе руку по самую голову откушу, так и знай.

Марья хмурится ещё сильнее. А Сева, явно, с математикой в более близких отношениях. Или просто знает меня давно и привык к юмору.

— Только не говори, что и по мою душу боги привет передали.

— Дивия велела напомнить, что смирение и мудрость красят шамана, Всеволод, — шаман закатывает глаза, а Марья дуется.

— Так нечестно, я вас вообще не понимаю.

— Скоро всё поймёшь, душа моя. Это приятный сюрприз. Тебе понравится.

И если в тот наш первый разговор о детях были сомнения, что Марья готова и захочет ли вот так сразу стать матерью, то теперь ничего кроме твёрдой уверенности. Потому и говорю загадками. Свадьбы её лишили, пусть хоть сама, первая узнает о ребёнке. И сама мне расскажет. Хочу хоть эту радость с ней по-нормальному, по-человечески прожить.

Сева уходит, бурча под нос что-то про подарки богов и помощь ближнему.

— Прости меня, Марья. Обещал тебе обряд красивый, свадьбу неделю гулять, а вот… — в слезах, в страхе и боли вышло. — А праздник всё равно устроим. Справим обряд по волкам ушедшим, выждем недельку и закатим пир на весь мир.

Маша опять скисает от напоминания о погибших. Я ведь даже не знаю, сколько мы потеряли.

— Много ушло?

— Я не знаю… Я вообще никого, кроме тебя в крови не видела. Весь мир перестал существовать. Думала, что всё. Умер.

Мягко целую её в макушку, успокаивая.

— Я бы и умер. Без тебя.

— Жалко его… — У озера, где раньше росла волчья ягода, теперь одиноко качает ветвями молодой дубок. Мы с Марьей стоим обнявшись. Утреннее солнце розово-жёлтым расписывает серо-сизое небо, лижет горизонт, отражаясь в озёрной глади.

— Он выполнил свой долг честно и храбро. Защищал свою стаю и лес. Умер за то, во что верил, — прижимаю жену к себе, поглаживая покатое бедро.

Уж месяц прошёл, как сожгли тело Богдана, по заветам предков часть праха развеяли, а часть зарыли в землю, высадив молодое дерево. Испокон веков верили, что корни дуба впитывают с водой прах, и часть души живёт в дереве. Никаких тебе унылых погостов. Только сильный, могучий лес в память о предках ушедших в подземные Чертоги.

— Он за меня умер! — Марья, чувствую, так и не простила себе этого. Гложет её. Я видел не раз и потому привёл сюда на утренней зорьке.

— А ты и есть его стая, Марьюшка. Я же говорил тебе — любой здесь за тебя умрёт. От старика, до подростка. Нет для стаи никого важней теперь на долгие годы. Ты наша самая большая слабость. И главная сила. А теперь так вдвойне.