Книга Любимая таю императора, страница 135 – Вера Ривер

Она может лгать. Она может говорить правду. Кицунэ умеют и то и другое.

Рэн смотрит на неё так, будто видит не женщину, а задачу. Как на узел, который надо развязать. И в этом взгляде тоже есть что-то семейное. Не нежность. Привычка.

— Я пойду, — говорит он.

— Нет! — Слововырывается слишком громко, слишком резко. Это не голос Наны Рэй — утончённой, сдержанной, правильной. Это крик Мики — уличной девки, которая дерётся за своё, вцепляется зубами и не отпускает. — Нет, Рэн! Я не разрешаю! Ты никуда не уйдёшь!

Он поворачивает голову медленно, как во сне. Бледная полоса лунного света из окна режет его лицо пополам — половина в свете, половина в темноте.

Хватаюсь за последнюю соломинку власти, за единственное оружие, которое у меня есть:

— Это приказ, — говорю твёрдо, как говорила бы настоящая Нана Рэй, привыкшая, что ей подчиняются. — Ты мой охранник. Твоя обязанность — защищать меня. Оставаться рядом.

Рэн отвечает без резкости. От этого больнее.

— Мой начальник господин Огуро. Не вы, Нана-сама.

"Нана-сама" звучит идеально правильно, с нужной степенью почтения и дистанции. Как будто между нами ничего не было. Ни взглядов, ни молчания, ни той странной близости, которую я, может быть, придумала себе в бессонные ночи, считая трещины на потолке.

— Я вернусь до рассвета, — добавляет он. — Обещаю.

Юри уже у двери. Стоит спиной к нам, не смотрит, не проверяет. Знает, что он пойдёт за ней. Не сомневается ни секунды.

Они выходят.

Я успеваю услышать, как по коридору скрипит ступеньки. Те самые, третья и пятая. Потом тишина.

Вскакиваю и подхожу к окну, ставни распахиваю шире, холодный ночной воздух бьёт в лицо. Он пахнет мокрой корой и прелыми листьями, и ещё дымом из очага внизу. Дождя больше нет, но всё вокруг мокрое.

Внизу, у крыльца, две фигуры. Рэн тёмный. Юри светлая. Белая ткань её кимоно лежит на мокрой земле, касается грязи, луж, но не пачкается. Остаётся чистой. Мне становится дурно от этой детали — живот сжимается, горло перехватывает.

Они движутся к лесу за трактиром. Сначала бамбуковая роща, шелестящая на ветру, потом кедры. Узкая тропа, заросшая папоротником, вьётся между ними. В темноте она похожа на шрам — на тот шрам, что идёт по щеке госпожи Мори, белый, давний, о котором никто не смеет спрашивать.

Юри оборачивается. На секунду поднимает лицо к окну. Она видит меня и улыбается.

Потом лес проглатывает их.

Стою у окна. Дрожу от холода, от злости, от страха. Мокрые рукава льнут к коже, пальцы немеют. Но больше всего трясёт от злости. На себя. На свою беспомощность. На то, что не могуудержать даже одного человека, не могу приказать ему остаться, не могу защитить.

— Нана-сама… — О-Цуру подкрадывается сзади на цыпочках, шепчет дрожащим голосом, едва слышным. — Это правда была… кицунэ? Лиса-оборотень?

Не отвечаю на вопрос. Просто поворачиваюсь резко, хватаю её за плечи:

— Дай кимоно. Сейчас. Любое. Дорожное. Тёмное.

— Зачем?

— Я иду за ним.

Она хватает меня за рукав, но пальцы у неё слабые, она боится трогать меня сильно.

— Нана-сама, вы погибнете. Там лес. Там зверь. Там дух.

— Там Рэн, — говорю я. И сразу понимаю, что сказала лишнее.

О-Цуру смотрит на меня так, будто впервые видит моё лицо. Понимает что-то.

— Вы… вы правда…

Не даю ей закончить. Не хочу слышать вслух то, что она поняла.