Книга Любимая таю императора, страница 178 – Вера Ривер

Цикады звенели. Его дыхание — ровное, с хрипом на выдохе. Двенадцать вдохов в минуту. Тринадцать. Двенадцать. Считала, потому что больше нечего считать.

Долго.

Луна сдвинулась и прямоугольник на стене стал ярче.

Потом он заговорил.

— Ты не это загадывала.

Голос из темноты. Тихий, ровный. Не вопрос — утверждение.

— Не такой поцелуй.

Не шевельнулась. Лежала на спине, смотрела в невидимый потолок.

— Да, — сказала. — Не такой.

— Тогда почему засчитала?

Молчание.

Почему. Почему я сказала «исполнено» — ровно, спокойно, как будто получила то, что просила. Как будто три секунды сухих потрескавшихся губ — это и есть поцелуй. Как будто я не знаю разницы.

Почему засчитала?

Потому что привыкла. Потому что просить дважды — значит признать, что первый раз дали мало. А признать, что дали мало — значит признать, что хотела больше. А хотеть больше — нельзя.

Не ответила. Не смогла.

Шорох ткани. Движение — не увидела, почувствовала. Воздух сместился, татами чуть скрипнул. Он двигался в темноте бесшумно, как всегда. Просто воздух стал теплее, ближе.

Пальцы коснулись моего подбородка.

Взял подбородок. Не попросил. Не предупредил. Повернул моё лицо к себе — в темноте, на ощупь, безошибочно. Как будто видел сквозь черноту. Как будто знал заранее — где мои губы, где подбородок, где кончается моё лицо и начинается воздух.

И поцеловал.

Не так.

Совсем не так.

Губы — те же, сухие, потрескавшиеся. Всё остальное — другое. Нажим сильный, уверенный, от которого голова откидывается и позвоночник прогибается сам, без спроса. Язык коснулся моих губ — не попросил, раздвинул. Вошёл горячий мокрый язык.

Пальцы на подбородке сжались крепче. Не больно, но так, что не отвернуться.

Не считала секунды. Впервые в жизни — не считала.

Его дыхание — моё дыхание. Его язык — мой язык. Граница стёрлась, как меловая линия на доске, как линия между светлым камешком и тёмным — была, и нет.

Отстранился. Не сразу, по миллиметру, как разматывают свиток от конца к началу. Губы, дыхание, тепло. Пальцы последними соскользнули с подбородка, задели шею, ключицу. Мимолётно. Может случайно. Нет, у шиноби не бывает случайных касаний.

Темнота между нами. Его дыхание на моих мокрых губах. Близко — настолько, что чувствовала тепло его лица.

— Засчитано? — спросил. Голос хриплый. Ниже, чем обычно.

— Да, — сказала.

И это «да» было другим.

Он лёг обратно. На свой футон, рядом.

Лежала на спине. Потолок. Темнота. Губы мокрые, припухшие. Провела пальцем осторожно, как по ожогу. Вкус остался.

В борделе за поцелуй с языком — три мон. За этот — сколько? Нет графы. Нет строчки. Нет монеты. Этот поцелуй нельзя записать ни в одну книгу.

Луна ползла по окну. Тени на татами сдвигались.Три полосы стали двумя, потом снова тремя, под другим углом.

Не спали. Оба не спали — я знала. Его дыхание ровное, но не сонное. Я научилась различать — за эти дни, за эти ночи, за эти футоны рядом.

Сонное дыхание — глубже, медленнее, с длинным выдохом. Это — другое. Он не спал. Думал.

Долго.

Луна прошла полпути по окну.

— Мне нельзя, — сказал.

Голос тихий, словно не мне говорил, а потолку, или темноте, или бумажным стенам. Как будто говорил сам с собой, проверял слова на звук, а я случайно оказалась рядом.

— Когда вернутся люди клана — попрошу перевод. Другое задание. Или уйду.