Книга Любимая таю императора, страница 179 – Вера Ривер

Повернула голову. Его силуэт — тёмный на светлом. Плечо, линия шеи, контур скулы. Кимоно с хризантемами белело на груди, там, где расходилось, обнажая бинты.

— Из-за меня? — тихо. — Из-за поцелуя?

— Из-за тебя. Поцелуй не причина. Следствие.

— Тогда из-за чего?

Молчание. Длинное. Считала его вдохи — четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать.

— Нельзя охранять того, к кому привязан.

Привязан.

Рэн сказал привязан?

Привязан. Ко мне?

Хозяйка борделя говорила: привязанность клиента — деньги, привязанность девочки — глупость. Я видела, как девочки, которые привязывались, плакали потом в подушку ночами. Привязанность — петля. Чем сильнее тянешь — тем туже.

— Глаз видит не угрозу, а человека, — продолжил, и голос стал жёстче, суше. — Тело закрывает не выход, а её. Решения медленные. Появляется лишнее.

— Эмоции, — сказала.

— Да.

Цикады. Луна сдвинулась на полпальца. Тени на татами — еле заметно — поползли.

— Разве у тебя есть эмоции? — спросила. — Я думала, ты…

— Появились, — сказал Рэн. Ровно. Просто. Без паузы. — Мне они не нравятся.

Четыре слова. Без горечи, без жалости, без надрыва. Как о погоде, которую нельзя изменить — можно только учесть.

Есть. Не нравятся. Живу с ними.

Лежала. Думала. Что он имеет в виду — что эмоции мешают? Что болят? Что делают его медленным, а ему нельзя быть медленным?

— А если, — начала. — Если Огуро больше не будет твоим хозяином. Если ты станешь свободным. Ты будешь…

Замолчала. Три слова — «ты будешь со мной» — стояли в горле.

Его дыхание — двенадцать вдохов. Тринадцать. Двенадцать.

Потом — движение. Шорох ткани. Скрип татами под тяжестью тела. Он повернулся ко мне всем телом,и я услышала, как дыхание запнулось о боль. Короткий звук, не стон, тише, как хруст ветки под ногой, но он не остановился.

Губы коснулись моего носа. Кончика — там, где кожа тонкая, глупая, мёрзнет первой.

Короткое касание. Сухие губы, тёплое дыхание. Секунда — и ушёл.

Тишина. Один вдох. Мой. Его.

Щека. Правая, ближе к виску. Губы задержались дольше, чем на носу. Насколько — не считала. Не могла.

Щеку в борделе не целуют. Щека не товар. У щеки нет цены. Три мон за губы, пять за шею, ниже — дороже. Щека бесплатно. Значит бесполезно. Значит — никому не нужно.

Ему — нужно. Он целовал мне щёку сухими потрескавшимися губами, тщательно, сосредоточенно. Как вырезал иероглифы на камешках. Как точил нож. Как ставил чашку в центр подноса.

С неистовой точностью, которая у другого человека называлась бы нежностью, а у него не называлась никак. У него для этого не было слова.

Тишина. Ещё один вдох.

Висок. Губы в волосах — грязных, пахнущих дымом и речной водой. Не отстранился. Прижался — туда, где бьётся жилка. Маленькая, быстрая, испуганная. Как бабочка в кулаке. Он чувствовал — конечно чувствовал, он считает чужой пульс. Знал, что сердце колотится. Знал и не сказал.

Просто держал губы на моём виске. И от этого — мурашки. Мелкие, частые. От затылка вниз по позвоночнику, до кончиков пальцев. Как рябь на воде от камешка — расходится кругами, и кругами, и кругами.

Три поцелуя. Ни один — в губы. Нос, щека, висок. Три точки на карте лица.

— Не нужно думать о невозможном, — сказал тихо. — Это тоже лишнее. В голове.

Не ответ. Не отказ. Не обещание. Что-то третье, для чего нет слова.