Книга Любимая таю императора, страница 24 – Вера Ривер

В углу — ширма. Четырехстворчатая. На ней — пейзаж. Горы в тумане. Или это море? Трудно понять. Может, специально так — чтобы каждый видел свое.

Шкаф для одежды — не шкаф, произведение искусства. Черный лак с золотой росписью. Феникс среди пионов. У феникса человеческие глаза. Грустные. Будто он знает, что скоро сгорит.

Туалетный столик низкий, изящный. Зеркало в серебряной раме — не потускневшее, как наше. Чистое, честное. Слишком честное. Вижу себя — бледную, испуганную, не-Нану.

На столике — коробочки, флакончики, баночки. Слоновая кость, нефрит, хрусталь. Духи в флаконе в форме слезы. Запах Наны. Теперь мой запах.

Но главное — постель. Не футон на полу. Настоящая кровать. Низкая, но кровать. С ножками. С изголовьем. Европейская мода? Или каприз Наны?

На кровати — шелковые простыни. Белые. Чистые. Пахнут лавандой и солнцем. Одеяло — стеганое, легкое, как облако. Подушки — три штуки, разного размера. Зачем столько? У меня никогда не было подушки. Спала на свернутом кимоно.

Опускаюсь на колени у низкого столика посреди комнаты. Ставлю поднос. Служанка расставляет посуду. Движения отточенные — тысячи раз делала.

Еда... Мало. Очень мало. Но красиво. Как картина. Три ломтика дайкона, выложенные веером. Кусочек рыбы размером с большой палец. Мисо-суп — в чашке видно дно. Рис — горсточка, уложенная горкой. Украшен листиком шисо и одной икринкой. Одной! Красной, блестящей, как рубин.

— Как тебя звали в детстве? — спрашиваю внезапно. Сама не знаю зачем.

Служанка замирает с чайником в руках.

— Госпожа?

— Как тебя называли? Когда ты была маленькой?

Она опускает глаза. На щеках — слабый румянец.

— Воробышек, — тихо говорит она. — Мама называла Воробышек. Потому что я была маленькая и все время чирикала.

Воробышек. Милое прозвище. Теплое. У меня не было прозвища. Только "эй ты" или "мелкая".

— А как ты хочешь, чтобы я тебя называла? — спрашиваю.

Теперь она поднимает глаза. Удивление в них такое искреннее, что больно смотреть.

— Вы спрашиваете... меня? Как я хочу?

— Да.

— Но... вы всегда называли меня...

Замолкает. Понимает, что сказала лишнее. Нана знает, как зовут свою служанку. А я — нет.

— Я забыла, — говорю просто. — После такой ночи. Голова кружится.

Она кивает. Понимающе. Сочувственно.

— О-Цуру, — говорит она. — Меня зовут О-Цуру.

Журавль. Красивое имя. Не подходит ей — она слишком земная, слишком настоящая для журавля.

Ем медленно. Каждый кусочек — маленькое произведение искусства, жалко разрушать. Дайкон хрустит. Рыба тает на языке. Суп обжигает — правильно, с утра горячее полезно. Рис идеальный — каждое зернышко отдельно, но вместе.

О-Цуру расправляет постель. Взбивает подушки. Разглаживает несуществующие складки. В движениях — забота. Не механическая, а настоящая. Она любит Нану? Или работу? Или просто так воспитана — заботиться искренне?

— Вы отдыхайте, госпожа, — говорит она. — Вечером начнутся приготовления. Учитель танцев придет. И музыки. И... — она запинается, — массажистка.

— Спасибо, О-Цуру, — говорю.

Она кланяется. Уходит. Тихо, как тень. Как приучена.

Остаюсь одна в роскошной комнате. В чужой роскошной комнате. В чужой роскошной жизни.

Ложусь на кровать. Мягко. Слишком мягко. Как лежать на облаке. Или на воде. Тело проваливается в шелк и пух.