Книга Любимая таю императора, страница 26 – Вера Ривер

— Поздно, — говорит она вместо приветствия. Голос неожиданно высокий, почти детский. — На пятнадцать минут. Пьянка?

— Я...

— Не оправдывайся. Тело не врет. Вижу по плечам — зажата. По шее — обезвожена. По глазам — не выспалась. Сколько часов?

Сколько я спала? Два? Три? Время спуталось.

— Неважно, — машет она рукой. Рука маленькая, изящная. Не соответствует телу. Как будто приставлена от другого человека. — Начнем с разминки. Помнишь первую позицию?

Не помню. Как я могу помнить?

Становлюсь в базовую стойку — ноги вместе, руки по швам. Как нас учили стоять в борделе, когда выбирают.

Госпожа Танака смеется. Смех булькающий, как вода в котле.

— Ты что, все забыла? Или прикидываешься? Ладно, с начала.

Показывает. Ноги чуть расставлены. Колени мягкие. Вес на подушечках пальцев. Руки... руки живут отдельной жизнью. Плывут в воздухе, как водоросли в воде.

Пытаюсь повторить. Неуклюже. Деревянно.

— Нет, нет, нет! — Она подходит, трогает мой локоть. Пальцы горячие, сухие. — Не ломай линию. Текучесть. Все должно течь. Как река. Как время. Как... а, что я тебе объясняю, ты же это знаешь.

Но я не знаю. Учусь заново. Краду движения глазами. Ворую позиции телом.

— Теперь первая фигура. "Ива на ветру". Помнишь?

Киваю. Вру.

Она показывает. И я забываю, что она толстая. Вижу только иву. Настоящую иву. Ветви клонятся, поднимаются, кружатся. Даже воздух вокруг нее движется иначе.

Пытаюсь. Руки вверх — ветви. Наклон — ветер гнет. Поворот — буря.

— Лучше, — говорит она. — Но считай правильно. Восемь тактов на поворот, не шесть. Ты всегда хорошо считала. Что, вчера голову пропила?

Считаю. Восемь. Поворот. Снова восемь. Наклон.

— Так-то лучше. Ритм у тебя хороший. Всегда был. Только тело зажато. Расслабься. Ты не на казни.

Хотя можети на казни. Замедленной.

Час проходит в движении. Учу — вспоминаю? — пять фигур. "Ива". "Журавль". "Опадающие лепестки". "Луна в воде". "Полет бабочки".

Последняя самая сложная. Руки — крылья. Но не машут, а трепещут. Мелкая дрожь. Считаю — тридцать два трепета на такт.

— Достаточно, — говорит госпожа Танака. — На сегодня хватит. Завтра в то же время. И не пей столько. Тело помнит каждую каплю саке.

Уходит. Плывет к двери. В дверях оборачивается:

— И еще. Что бы ты ни делала вчера ночью — больше не делай.

Входит О-Цуру.

— Учитель музыки ждет, госпожа.

Иду за ней. В другую комнату. Там — сямисэн на подставке. Красивый инструмент. Гриф из черного дерева. Струны новые, блестят.

Учитель музыки — мужчина. Старый. Слепой. Глаза затянуты белой пленкой. Но голову поворачивает точно в мою сторону, когда вхожу.

— Опоздание, — говорит он. — Слышу по походке. Спешишь. Значит, опоздала.

Сажусь напротив. Беру сямисэн. Тяжелый. Непривычный.

— Играй, — командует он.

Трогаю струны. Звук резкий, фальшивый.

— Забыла? — спрашивает он. — Или притворяешься?

Что все спрашивают одно и то же?

— Давай с простого. Гамма. До-ре-ми.

Играю. Криво, но играю. Пальцы помнят что-то. Не мои воспоминания. Мышечная память? От грима? От превращения?

— Сносно, — говорит старик. — Теперь "Вечернюю песню". Помнишь?

Не помню. Но пальцы двигаются. Медленно. Неуверенно. Но мелодия рождается. Грустная. Красивая. О чем-то потерянном.

— Играешь, как пьяная, — ворчит старик. — Но ритм держишь. Это главное. Мелодию можно сфальшивить. Ритм — нельзя.