Книга Нелюбушка, страница 126 – Даниэль Брэйн

Безумно низкая цена – я дешевила, понимая, что не смогу обеспечить большее количество ртов, тем более что крестьяне перейдут ко мне с семьями, и хотя Севастьянов согласился ссудить мне некоторую сумму с возвратом, я не могла внаглую требовать у него все его состояние.

Девяносто человек, которые смогут работать на моих землях под чутким руководством господина ван Йика. Господи, еще и его кормить до весны!

Лукищев вытащил из кармана трубку и стал неторопливо ее набивать, еще едва я принялась открывать ему свои планы. Я не то что терпела выпендреж с табаком и прочим, мне было плевать на намеки, я не собиралась их расшифровывать.

– Вот что я вам скажу, ЛюбовьПлатоновна, – пробормотал Лукищев, еле ворочая языком. Вероятно, ему и так с утра было скверно, а тут еще я со своими деньгами и землями, и ведь не выставишь, предложение заманчивое для обоих. – Я сватался к вашей сестре, но какая теперь уже разница? Земли, залог, крестьяне… поступим так: я женюсь на вас.

Руку и сердце мне здесь еще никто не предлагал. К ним прилагался гнилой лукищевский ливер, пьянство, долги и куча прочих проблем.

Стол с книгами, салфеточкой, шкатулкой и лампой был ко мне соблазнительно близко, и я, притворяясь взволнованной, взяла салфетку за край. Лукищев вскинулся и цапнул ее, я убрала руку.

– Я в сложном, но естественном для женщины положении, – ухмыльнулась я и снова потянулась к салфетке. Лукищева передернуло, он остался сидеть, но был готов из кресла меня выкинуть, если я вновь попробую нарушить заведенный порядок. – Досадный нюанс – я не вдова, и дети мои внебрачные. Если вам не сказали, у меня уже есть и дочь.

На фоне покушения на предметы на столе мои признания в распущенности меркли, Лукищеву на мою репутацию плевать, в отличие от тщательно упорядоченного пространства. Он щурил глаза, топорщил усы и, кажется, даже плешь его вставала от раздражения дыбом.

– Ну… – протянул он, морщась и пристально следя, чтобы я опять не дала волю своим шаловливым ручкам. – Право… обвенчаемся, как родите, сколько вам ходить-то еще? На капище и по снегу проехать возможно, а полынья ни в один мороз не замерзает.

– На колокольню я с таким животом и не поднимусь, – всхлипнула я, отметив нескрываемое пренебрежение к местным божествам. Лукищев еще сильнее перекосился, почему – я не поняла, что бы его вдруг ни устроило, не включать же ему задний ход.

Севастьянова этот спектакль не то возмущал, не то забавлял. Черт возьми, он взял меня под свое покровительство, хотя я его об этом не просила, но он женатый человек, что сидеть, словно я ему двух ежей в штаны сунула?

– Наш с вами брак решит и поправит многое, Любовь Платоновна, – продолжил после паузы Лукищев и на секунду отвернулся, чтобы постучать по столу трубкой. Я воспользовалась случаем и схватила одну из книг, Лукищев вздрогнул, запихал себе в глотку желание на меня наорать – когда уговариваешь женщину выйти за тебя замуж, нрав свой глупо показывать, время будет еще взболтать все дерьмо. Но пепел из трубки просыпался, Лукищев вскочил, понесся в другой конец комнаты, принес тряпку, самолично вытер все, тут же, рядом со столом, вытряс пепел, свернул аккуратно тряпку, отнес ее на прежнее место и вернулся.

У него все паршиво с психикой, но что мне это дает?Попытаюсь его довести, он меня и прикончит, и Севастьянов не станет помехой.