Книга Нелюбушка, страница 79 – Даниэль Брэйн

Ненависть мне была знакома без битья. Невысказанная, вперемешку с ненавистью и жалостью к самой себе. Не получилась дочь, как пирог, подгорела, и так хочется со всей силы шмякнуть его о пол, останавливает лишь то, что отмывать самой придется. Как там вещают инфоцыгане-психологи? Не держите эмоции, дайте им выход? Ну да, ну да, ведь продать людям индульгенцию на признание собственного бессилия проще, чем объяснить, что такое подлинная неудача.

У моей матери в этом мире дочери тоже не задались.

– Что теперь со мной будет, Любушка? – прошептала сестра, и ее всхлип потонул в гомоне с улицы. Я расслышала голос мужика – «барышни в избу Степанидки зашли», а затем распахнулась дверь, и я прикрыла собой зареванную сестру от настороженных взглядов Федьки и незнакомого мне дюжего парня.

– Барышня, барыня нашлась, – придушенно прохрипел Федька, пуча глаза. – Идем, барышня.

Я оглянулась на Надежду, она сжалась и замотала головой, даже вцепилась руками в скамью. «Барыня нашлась» – мать прибежала и воет на пепелище, а Наденька боится опять схлопотать по щам?

– Ничего, изб полно, без крыши не останетесь, –легкомысленно пообещала я сестре и вышла за мужиками. Как бы то ни было, но им обеим вековать в покинутой крестьянской избе.

Штиль рисовал фантастические картины – над черными руинами поднимались снопы мелких искр и гасли, будто гномы пускали фейерверк. От горячего воздуха трепыхались обгоревшие занавески в крайней комнате холопской половины, стена беззубо скалилась провалами окон, и мужики волокли баграми тлеющие бревна, поливали их водой и оттаскивали подальше.

Где шастала мать? Где угодно, если сестра бродила в окрестностях. Кто поджег барский дом – Наденька, мать или кто-то из наших крестьян? Сгоревший дом влияет на выплаты банку и залог? А избы?

Я провела рукой по груди, и бумаги приятно хрустнули, потом опустила ладонь на живот. Толенька и Аннушка, мои сокровища, ваша мама здесь все перекопает от и до, но вы будете жить в довольстве и любви. И если кто-то…

Я дошла до сгоревших изб. Бабы все так же наблюдали издалека, мужики были в первых рядах, в гуще событий, они облепили одну избу как мухи вонючую дрянь, показывали на что-то, переговаривались. Матери не было видно, я замедлила шаг и как могла глубже потянула воздух. Горелым мясом воняло бы так, что ни у кого не осталось сомнений.

– Сюда, барыня, – мрачно позвал дед Кирило, и наступила тишина такая, что я слышала треск догорающих бревен и собственные шаги.

Все как могли залили водой, я ступала в горячие лужи, и каждый шаг отдавался чавканьем, словно я шла по болоту.

– В подполе, барыня, – дед Кирило неотступно шлепал за мной и подсказывал с невиданным доселе почтением, и «барыня» – понятно почему. – Осторожно, барыня, пусть вас Фомка да Фимка под ручки поддержат, не ровен час, оступитесь.

Я делала столько предположений, одно оказалось в самую точку. Я стояла почти на краю зияющего проема, и света факелов хватало разглядеть нелепо лежащее тело.

Но я не собиралась спускаться, нет.

– Достаньте, – приказала я. – Вы двое.

– Да, может, жива еще! – услышала я и обернулась к деду Кириле:

– Зачем полезли в подпол?

– А как, барыня? – он услужливо кланялся, руки складывал, бороду потирал, но был доволен, даже счастлив. – Дом-то брошенный, а поди там много чего! Теперь-то горелый, ничейный!