Книга Нелюбушка, страница 80 – Даниэль Брэйн

Лет через пять, вряд ли раньше, до меня начнет доходить, какими извилистыми путями бродитлогика что у господ, что у крестьян. Брошенный дом все еще значит «чужой», но дом уничтоженный – уже общий, и можно от души мародерствовать, вот зачем все собрались.

Любое действие, отличное от тех, что крестьяне выполняли каждый день, вызывало у них желание поучаствовать. Посмотрев, с каким рвением мужики кинулись вытаскивать из подпола тело матери, я ушла, вернулась к Макару, вещам и лошадкам. Голос невидимого Аркашки разносился в ночи – на правах вольного он с превеликим удовольствием командовал.

Я не эксперт-криминалист, улики уничтожены огнем и десятками ног. Я не судмедэксперт, мать умерла, но когда, как и что стало причиной смерти?

– Мне теперь хоронить ее, да, Макар? – жалобно ужаснулась я. Он принялся объяснять, я слушала краем уха, кивая и убедительно притворяясь, что вся внимание.

Я и не следователь, мне невдомек, как делаются верные выводы. Мои крестьяне не стали бы так топорно прятать тело, зная, что кто-нибудь полезет искать уцелевшую утварь, они подыскали бы другое место. Да хоть барский дом, где не один подпол.

Как мать выманили в избу? Как убили? Не то чтобы мне важно это знать. Кто выманил и кто убил?

Мужики вынесли на плечах что-то светлое и скульптурное. Тело уже начало коченеть и осталось в неестественной, скрюченной позе, мертвая барыня пугала баб – они с визгом разбежались.

В какой-то книге давным-давно я прочитала, что трупное окоченение наступает быстрее, если смерть вызвана травмой, а воздух сухой и жаркий. На что сейчас мне списать застывшие, по-клоунски раскинутые руки, поджатые ноги и вывернутую, но явно не сломанную шею?

– Страсть какая! – пробасил мне вслед Макар.

На матери было домашнее платье, такое же, как на сестре. То ли пыль, то ли труха засыпали ее, и вода, которой мужики проливали избу, просочилась сквозь щели в подпол, превратив белое одеяние – почти саван – в пятнистое окровавленное тряпье.

Я не стала дожидаться урядника и – шли разговоры – Лукищева. Мужики громко спорили, явится он или все-таки нет, поскольку с полудня мертвецки пьян, и я поспешила убраться, не имея желания с ним пересекаться.

Мы возвращались в Лукищево-Поречное, и я старалась не думать, что Надежда убила свою мать.

Нашу мать. Причины у нее на это, бесспорно, были, а мои познания в истории государства и права были обывательскими, из фильмов и книг, я не могла прикинуть, какие у сестры перспективы избежать плахи. С одной стороны, адвокаты в эту эпоху могли без проблем надавить присяжным на жалость, с другой стороны, я помнила, что меня чуть не отправили в тюрьму всего лишь за непочтение.

Достаточно ли улик – схожих пятен на платьях? Дом был покинут, все постепенно превращалось в труху и гниль, мыши и жучки довершили дело, в мое время хватило бы двух экспертиз, чтобы доказать, что Надежда была в этой избе.

Что не докажет, что она и есть убийца. Мотив есть, улика есть, пусть не особенно говорящая, но это все, чем я располагаю, а следствие не будет даже этого иметь. Пока сестра молчит, буду молчать и я, хотя бы уже потому, что мне самой только чудом не прилетело подносом.

Было свидетельство Маланьки, но многое сперва в ее рассказе, а потом в исповеди Надежды недоговорено. Маланьке врать не было смысла.