Книга Просто конец света, страница 29 – Анна Кавалли

– Ну-ну, не так быстро, вставай потихоньку, девочка. – Кто это говорит? – Возвращаться на эту сторону всегда тяжело, уж я‐то знаю. – Точно, это старик, тот старик из леса. Прочь, прочь, прочь от меня! – Тише-тише, девочка, не бойся, мы с тобой теперь семья в некотором роде. Односмертнички 8.

– Какие еще односмертнички? – язык тяжелый, едва ворочается во рту, горло пересохшее. – Ты убил меня, да?

Старик смеется:

– Не я, девочка, а лес. Убил – а потом оживил, понимаешь?

Выводит меня из голубятни и заставляет сесть у костра, снова дает что‐то выпить – на этот раз, похоже, всего лишь черный чай. Затем старик приводит Юру и Катю, притихших и ошарашенных, чужих и родных одновременно. Сажусь между ними, обнимаю за плечи:

– Все будет хорошо, так?

Юра слабо улыбается, салютует двумя пальцами от виска:

– Будет. Так или иначе.

Катя устало кладет голову мне на плечо – и молчит, всем своим видом показывает, что ей сейчас не до разговоров.

Мы с Юрой смотрим на огонь костра и никак не можем понять, почему он такой блеклый, неживой, точно нарисованный в мультике, и все вокруг будто выцвело и потускнело. Хочется снова уйти туда, где свет и ничего кроме света, – так хочется, что я чуть не плачу.

Старик нас как будто не слышит и не видит. Видимо, увлечен собственными объяснениями. Говорит, что лес нас выбрал и принял, открыл нам ту сторону, а он, старик, – наш проводник.

– Та сторона – не смерть и не жизнь, это расщелина между. Лимб, посмертие, ирей, убежище, называйте как хотите, ребятки, – посмеивается. – На той стороне нет ни одиночества, ни страхов, ни проблем, ни социальных условностей живяков.

Старик прав. На той стороне время сжимается до пульсирующей точки безвременья, на той стороне прошлое, настоящее и будущее (особенно последнее) – просто слова, и они ничего не значат. Стоит вернуться – и бум: снова попадаешь в замкнутый круг секунд, минут и часов, снова начинают работать кишечник, желудок и мозг, снова появляется желание есть, вспоминается, как дышать, и становится мерзко, что ты – всего лишь скованное земным притяжением существо из мяса, костей, крови и лимфы.

Старик останавливается, тяжело дышит, как будто разговор его измотал. Он тоже выглядит как‐то иначе – как будто за то время, что мы были на той стороне, одряхлел еще больше. Сидит, трясется как в ознобе.

– Что с тобой? – спрашиваю.

– А это уже мое бремя, девочка. Каждый чужой переход я ощущаю на своей собственной шкуре – из меня будто тянут жизнь ниточка за ниточкой. Когда сил не остается, та сторона возвращает вас, односмертничков, назад. Не бойся, девочка, не бойся – таковы правила, таков лес, он держит меня тут только для того, чтобы я помогал живым вроде вас. Так что не переживай обо мне. – Старик задумывается и вдруг добавляет: – Надо вам выбрать имена. Прежние никуда не годятся, ребятки, теперь нужны новые, лесные.

– А какое твое? – наконец подает голос Катя: кажется, она начинает приходить в себя.

– Можете называть меня Крысоловом, – старик отвешивает шутовской поклон. – Ступайте в голубятню. Там видимо-невидимо книжек. Возьмите каждый одну наугад, откройте на первой попавшейся странице, за какое имя глаз зацепится – то и берите.

Делаем как сказал старик.

Мне попадается Джен – от Пламенной Джен из английских баллад, потерявшей брата-близнеца, сошедшей с ума от горя и сожженной на костре за колдовство.