Книга Последний паром Заболотья, страница 11 – Настасья Реньжина

С детьми у Васьки тоже не получалось дружить, из-за этого Валентина Ивановна переживала больше всего. «Пусть взрослые не принимают, но сверстники-то должны понять», – думала она, но сверстники сторонились мальчика. Он лез со своими правилами во все игры, даже в те, в которые его не звали, кричал на тех, кто его не слушал. Дети избегали Ваську, но он доставал их везде. Врывался с криками:

– Ага! Вот вы где сгоношились! Будем с вами в жмурки играть!

В жмурки, догонялки, вышибалы и даже прятки Васька играл грубо, не понимая, что причиняет другим боль. Мог схватить – силы у него было побольше, чем у некоторых взрослых, мог разбежаться и толкнуть, мог специально врезаться кому-нибудь в лоб, заявив, что они теперь бараны.

Валентина Ивановна считала себя виноватой в том, что Васька такой. Это она не сумела родить его нормально, не тужилась как следует, не дышала, как того требовала акушерка. Врачам пришлось тащить ребенка щипцами, вот и повредили ему что-то в голове. Можно было бы поехать в Вологду, показать специалистам, узнать, что с Васькой, но Валентина Ивановна боялась: вдруг ей скажут, что у сына страшная, неизлечимая болезнь. И как потом с этим жить? А так у нее оставалась надежда, что все рассосется, перемелется, мальчик вырастет и успокоится, станет нормальным, как все.

Когда у Васькиного отца остановилось сердце – инфаркт, врачи из Белозерска не успели приехать, – Валентина Ивановна стала еще больше бояться за сына, ведь когда-то умрет и она, как тогда Васька останется один? Некому будет его защитить. Некому крикнуть Васькиному обидчику: «А ну отойди от него!» Некому сходить и разобраться, кто сыночку по лицу двинул. Ваську и сейчас-то обижают, а как не станет Валентины Ивановны, и вовсе зашибут.

Но не зашибли.

С годами Васька успокоился, стал не таким крикливым, не таким громким – почти так, как представляла Валентина Ивановна. Но доверчивость и говорливость остались с ним. По привычке приставал со своей болтовней ко всем, по привычке же от него отмахивались, но по морде били реже.

То, что Заболотье отторгает его, Васька понял лишь после смерти матери. До того не замечал, не чувствовал, что не пришелся ни ко двору, ни к улице. Без Валентины Ивановны все чаще, все смелее стали звать его Помело, но он не обижался: ведь он и впрямь любил наговорить всякого, перенести историю из одной деревни в другую, по дороге растерять наполовину, заполнить своим или приплести чужое, рассказать сбивчиво, быстро, чтоб успеть. А люди насмехались: «Ну Помело!» Отворачивались, а Ваське поговорить хотелось, сесть вон хотя бы на крылечко, на закат посмотреть и обсудить урожай картошки, пропавшую корову, соседских детей – что угодно. Деревенские же сами разговоров не заводили и от Васькиных отмахивались: «Иди уже домой, Помело!»

Васька грустил, шел искать новые истории, подслушивать, собирать слухи и сплетни, рассовывать их по карманам, нес обратно людям, но в ответ получал одно: «Помело ты, Помело, иди отсюда».

Васька сел на кочку – чуть мокрая, вытянул ноги, сорвал сухую травинку, сунул меж зубов. Щурясь, посмотрел на небо: Михаил должен вот-вот пройти. Часов Васька не носил, умел определять время и без них – по солнцу, по ветру, по звездам и луне, по тому, как поют птицы, по ему только известным признакам. Знал точно-точно – до минуты.