Книга Последний паром Заболотья, страница 13 – Настасья Реньжина

Он знал, что Михаил его не ударит, только грозит, потому и не боялся донимать паромщика.

– Что не так?

Спугнул сойку, та перелетела с куста на ель, зашлась противным криком. Васька шикнул на нее:

– Ну пшла! Будет тут баламошить!

Сойка только громче раскричалась – совсем людей не боится, а Ваську и тем более. Голос у нее неприятный от возмущения: дребезжит, скрипит на весь лес. Показалось Ваське, что птица его ругает, обзывает: «По-мме-лло, по-мме-лло, по-мме-лло». Сойки умеют за людьми повторять, вот и наслушалась у деревенских, вот и подхватила. Васька от какой-то пичуги такого не потерпит! Шагнул к елке, махнул руками, а сойка и не испугалась даже, взлетела повыше и ну опять трещать: «По-мме-лло! По-мме-лло!» Громко. Невыносимо. Васька плюнул на нее – еще поквитаемся, и за Михаилом побежал, тот далеко вперед ушел.

Догнал и опять за свое:

– Что не так? Что не так? Что не так?

Михаил молчал. Мотал головой в попытке отделаться от Васьки, вытряхнуть из ушей его слова. Уже у дома сказал:

– Давай, Вась, иди к себе.

Но Васька опять не послушал, встал за забором, следил за Михаилом. Он так почти всегда делал: провожал паромщика до самого дома, потом взглядом до двери, стоял, глазел – вдруг пригласят? Ни разу не пригласили. Даже если ягоды приносил, и те через забор принимали.

Паромщик подошел к хлипкому навесу во дворе – четыре столба и доски под клеенкой вместо крыши, – оглянулся, увидел, что Васька все еще рядом.

– Иди, говорят тебе.

Михаил был недоволен, нахмурился, уставился на Ваську. А тот знал, что скрывает что-то паромщик под навесом, держит нечто интересное в тайне: не раз Михаил туда ходил. Васька все видел, Васька все замечал. Васька – не дурак.

– Дак идешь? – гаркнул паромщик так громко, что Помело вздрогнул.

«Ничего, – думал Васька, спиной отходя от дома паромщика. – Я вызнаю, что он там хоронит». Васька запомнил, в какую сторону навеса тот ходит – правый край, ближе к забору. Там, там Михаила тайна. Он еще узнает.

Дождавшись, пока Васька уйдет, Михаил вытащил из кармана купюры – одну отложил, другие просунул в целлофановый пакет под досками навеса. Хотел достать остальное, пересчитать, убедиться, что с сегодняшним заработком в заначке и впрямь стало ровно сорок тысяч, но сдержался. Вот уйдут девчонки куда-нибудь из дома, он и пересчитает. По груди теплом разлилось – сорок тысяч. Долго копил их Михаил. На новый дом не хватит, но сумма немаленькая. Паромщик гордился собой и жалел, что жене Ире не похвастаться, а она, может, и ругаться с ним меньше бы стала.

Обернулся нехотя к дому – не хотел его замечать.

Серый, крохотный. Не дом, а насмешка. У соседей сарай приличнее выглядит. Ира предлагала обшить дом сайдингом, да разве спрячет это убожество желто-бежевая пластмасса? Неужели все разом забудут, как выглядит их хибара? Михаил отказал жене в сайдинге: дом будет выглядеть так и не иначе. Серым, гниющим укором самому Михаилу: он виноват в том, что они в нищете живут. Ему и исправлять.

Дом для Михаила был костью в горле. Одной из тех, что вымела, выкинула отсюда Ира, когда они вселились в эту заброшку, присвоили никому не нужное.

Оставленные дома уже и тогда были в Заболотье, но все чьи-то. Где-то в городах сидели их хозяева, а в верхних ящиках их столов пожелтевшие документы, подтверждающие: в деревне, в которую вы никогда не поедете, у вас есть недвижимое имущество. Этот же серый когда-то принадлежал бездетным Ивановым, у которых после смерти не нашлось ни ближних, ни дальних родственников. Дом попытался присвоить тогда еще работающий колхоз, но что-то не вышло, бросили. С тех пор кто в нем только не жил!