Книга Последний паром Заболотья, страница 16 – Настасья Реньжина

Местные рыбачили на озерах, так уж повелось в наших краях: озера щедрее, рыбы в них больше. Старик же уезжал поглубже в лес. Туда, где никто не потревожит, где вечно холодная темная река пытается скрыться в зарослях ивняка, покрыться опавшими листьями по осени: нет меня, тебе кажется, кажется, кажется. Река эта была глубокая и страшная. В таких и водятся самые крупные щуки. В это верил прадед Старика, в это верили его дед и его отец. В это верил и сам Старик. Он последний, кто ловил щук в темной ледяной реке. Ему некому передать пришептывания.

Закат был холодный и угрюмый. Быстро темнело, будто прогоняя Старика домой – нечего на реке засиживаться. Старик вытащил сеть, в ней бились три крупные плотицы и одна небольшая щука. Молодая. Не знает еще, как сети рвать, не умеет. Старик осторожно взял плотву и неосторожно кинул в реку. Принялся за щуку. Она широко раскрывала рот, будто запыхалась. Старик встал на четвереньки и наклонился к рыбе – низко, еще ниже. Нет, не слышно ничего.

В Заболотье со Стариком никто не разговаривал. И он ни с кем. Обменивался неловкими кивками с прохожими, в магазине показывал на продукты пальцем, продавщица в конце разворачивала к Старику калькулятор. Когда умер отец, он ровно так же тыкал пальцем в гроб, надгробие, ограду: мне это, это и это. Приподнятые брови: сколько с меня? Отец был последним, с кем разговаривал Старик двадцать лет назад. Последнее его слово – «прощай».

Их дом, некогда переполненный словами и звуками, стал давить на Старика, выжимать из себя: или говори, или вон отсюда! Старик пытался говорить, но чуть не сошел с ума от разговоров с зеркалом, печью, столом, кроватью, шкафом. Он покинул дом. А потом еще один. И еще. Новый год – новый дом. Старик нигде не задерживался надолго, объезжал деревеньки округи, селился там, селился сям, не боялся запущенного, другими оставленного.

Однажды он поселился в нашем доме. Это случилось задолго до нас. С тех пор он каждое утро уезжал из нашего дома на рыбалку, надеясь поймать волшебную щуку.

Старик наклонился к щуке так низко, что та цапнула его за ухо. Он дернулся, дотронулся до уха – кровь. Зубы у щуки острые, такие ухо и откусить на раз-два могут. Старик зашипел, поднялся. Захотелось пнуть щуку.

Нельзя.

Старик пошел к своей «буханке», вытащил из-под сиденья аптечку, достал пластырь. Глядя в зеркало, принялся лечить ухо, посматривая на щуку. Рыбина лежала на берегу в сети, смирная, покойная, словно уже мертвая, но Старик знал, что она жива, что поборется. Еще ни одна щука не сдавалась просто так.

Царапина на ухе небольшая, но кровоточила сильно. Старик прилепил на нее пластырь. Еще один накрест сверху шлепнул, чтоб наверняка. По неровному уху и пластырь лег кое-как, взбугрился, запузырился. И бог с ним – решил Старик.

Вернулся к щуке. Она лежала в сети, таращилась на рыбака пустым рыбьим глазом, шевелила жабрами. Старик взял щуку в руки – осторожно, под живот, – поднял в ладонях повыше, от лица подальше. Щука забилась, извернулась, упала на землю, продолжила биться. Старик чертыхнулся.

За годы рыбалки один раз ему попалась спокойная щука. Старик подумал: вот она – та самая. Но она просто смирилась со своей судьбой. Или устала биться в сетях. Пришлось выкинуть.

Про особенных щук Старику отец сказывал. Что водятся в северных реках те, что в сказках описаны, что не выдумки это все. Говорить умеют, желания исполняют, удачу приносят – что пожелаешь. Отец говорил это, а сам уху из щучьих голов в котелке помешивал. Рыбьи глаза побелели, пасти приоткрылись, показав острые зубы.