Книга Последний паром Заболотья, страница 30 – Настасья Реньжина

Ира с Мишей жили у его родителей. Теть Маша и дядь Женя приняли девушку, хотя нередко качали головами:

– Ох, ребятки, и угораздило же вас влюбиться друг в друга.

От вопроса «А что не так?» отмахивались:

– Да не берите в голову. Но это будет чудо, если Веселовы согласятся на ваши отношения. Чудо!

Ира перевелась на заочное, хотя Миша уговаривал ее доучиться – всего год остался, устроилась работать в магазин. Ей было стыдно жить за счет теть Маши и дядь Жени. Да и за Мишин – тоже.

Месяца через четыре после того, как Ира поселилась у Смирновых, теть Маша за ужином сказала:

– Нехорошо это, ребятки, что живете вместе, а друг другу не муж и жена. Грех это. По деревне уж слухи ползут. Я говорю, что вы в разных комнатах спите, так мне ж никто не верит.

– Вот не плевать на слухи! – сказала Ира.

– Поженимся, – пообещал Миша.

Это и было предложением. Через три месяца в белозерском ЗАГСе без толпы родственников, при Машке и Сане в качестве свидетелей, их объявили мужем и женой.

Ира с Мишей пришли к Лидии Васильевне и Андрею Ивановичу, постучали в дверь, дождались, как гости, пока откроют, показали свидетельство о заключении брака. Андрей Иванович потянул было Мише раскрытую ладонь, но Лидия Васильевна шикнула, стукнула мужа по руке.

– И что? – спросила, глядя на Иру. – Это ничего не меняет.

Скомкала свидетельство, кинула его в ноги молодоженам, захлопнула перед ними дверь.

Михаил проснулся, провел рукой по холодной простыне – здесь должна спать Ира. Тут же руку отдернул. Если бы жена была рядом, все равно бы не обнял – не далась бы после ссоры. Но и в мирные дни Ира извивалась, откидывала руки мужа, говорила, что ей неудобно, тяжело, поворачивалась к Михаилу спиной. Он гладил ее по лопаткам, вдоль позвоночника, по ягодицам, Ира шипела:

– Не могу уснуть, когда меня трогают.

А раньше могла…

Михаил встал, заглянул в комнату Алены. Спят обе, дочка и жена, на узкой кровати, переплелись руками и ногами – человеческий клубок. Улыбнулся. Подойти бы, поцеловать каждую в лоб. Нельзя. Разбудит.

Тихо собрался и вышел из дома. Проверил заначку, будто что могло случиться с ней за ночь.

К паромной переправе Михаил шел пешком, не стал вытаскивать велосипед, чтоб не громыхать. С широкой дороги, что через делянку убегала к заброшенной деревне, название которой он не помнил, свернул на тропку. Та петляла между деревьями, выводя на луг, от которого крошечной точкой виднелась паромная переправа.

Михаилу нравился этот путь – спокойный, тихий, слышен только птичий щебет. Если повезет, можно зайца спугнуть, смотреть ему вслед, свистнуть: «Эге-гей! Косой! Беги быстрей!»

Оставаясь один на один с природой, Михаил успокаивался. Лесной воздух отрезвлял. Накопленное за вечер улетучивалось. Комок из шипения, вопросов про деньги и дочкиного плача разматывался.

По весне и осенью, и если лето выдавалось особенно дождливым, тропинку размывало, под ногами чавкала грязь, а сапоги вязли, потому что большая часть пути пролегала через болотину. Болотина – вот что окружало Заболотье. Куда ни пойди – везде болото. Не то топкое и безжизненное, в котором вязнешь по уши, а небольшая хлябь, мокрота, раздолье для морошки и гнуса. Болотину Михаил любил. Суровая, щетинистая, с характером – она завораживала. Тонкие деревья, покорившиеся судьбе, крохотные елочки, которым не удастся вырасти, блеклая трава – все шло этому месту, все к его болотному лицу. К концу августа по утрам здесь начинали стелиться туманы, укрывая молоком скудную растительность. Михаил тогда шел медленнее, чувствуя, как сам растворяется в тумане, становится частью болота.