Книга Последний паром Заболотья, страница 40 – Настасья Реньжина

Ира не поддерживала огородную болтовню, ей неинтересно, хотя девчонкой она и грядки полола, и огурцы поливала, и жуков собирала, и картошку копала, но так надоело, что и говорить об этом тошно. Договорилась с теть Верой, что поможет ей с огородом (заставляла Алену это делать), а та делилась урожаем.

На соседней улице на Иру тявкнула собака. Тут же оборвалась, будто чуя, что хозяева спят и будить их не надо. Ира усмехнулась – ну и собака, одно название, а не пес. Понавезли из города диковинных, у которых и уши не уши, и хвост не хвост, и тронуть их нельзя, а то испугаются. Нет чтоб дворнягу завести, лохматую, грязную, чтоб все лето в репьях пробегала и ухо неизвестно где надорвала.

До открытия магазина сорок минут. Ира и не заметила, как пришла в Тупик – улицу на другом конце Заболотья. По документам Приречная, но никто ее так не называл. Как-то приехали электрики из Белозерска, спросили: «А где у вас Приречная улица?» Им ответили: «У нас такой нет». Есть Тупик. Он и впрямь заканчивается ничем: у последнего дома обрывается дорога, а через десяток шагов река без моста, за ней лес, густой и темный.

Когда-то Тупик считался лучшей улицей Заболотья: река рядом, но даже в сильное половодье не добирается до домов, потому что берега обрывистые, высокие. Вид на лес и тишина. Это была самая тихая улица всей деревни. Никогда здесь не пела разгулявшаяся молодежь, не лаяли безумные собаки, не хохотали девицы. Покой.

Тупик сгнил первым, уже не осталось ближайших к реке домов – обвалились, часть бревен местные перетаскали на дрова. Дорога заросла крапивой и иван-чаем. Два дома на краю улицы пока стояли, хоть и кренились друг к другу, ища поддержки.

У одного из них и застыла Ира.

Он не был самым большим и красивым домом в деревне, таким, про который бы спрашивали: «А кто тут живет?» Обычный деревенский в один этаж с пристройкой под коровник и большим огородом на заднем дворе. Со скромными наличниками и неизменно зеленый, будто хотел замаскироваться под лето. Родной Ирин дом. Дом, в котором она выросла, сделала первые шаги, сказала первые слова, впервые получила ремня, радовалась первой любви, плакала, когда она прошла. Здесь она знала каждый закуток, даже самый темный. На ощупь. По запаху. Стоит закрыть глаза, чтобы не видеть эту развалюху с грязно-зелеными чешуйками краски, содранными наличниками и рухнувшим задним двором, как дом воскресал, приосанивался, вновь становился жилым.

Ира мысленно открывает калитку, которой нет, жесткая пружина заставляет ее вырваться из рук, хлопнуть, вместе с ней хлопает и окно, раскрывается, на улицу вылетает белая кухонная занавеска, но ее удерживает карниз, тянет обратно в дом. Утоптанная тропинка, выложенная кирпичной крошкой, крыльцо маленькое, узкое, – два человека не разойдутся, – а ступеньки высокие, маленькая Ира по ним не ходила, а карабкалась. Сени. Так эту часть дома называли бабули, остальные говорили просто – прихожая, темная, в углу сушеная рыба, веники, старый шкаф со старой посудой. Ближе к двери – ряд гвоздей вместо вешалок, на которых никогда не оставляли одежду. Тяжелая дверь в основной дом. Ира дергает ее – раз, два, три. С четвертой попытки дверь открывается. Еще одна прихожая, светлая, старенький линолеум, шумный холодильник, на нем куча шапок, рукавиц, шарфов – комом и зимой, и летом. В эту прихожую выходит часть печки – случайно выглядывает, любопытная. На левом углу откололась штукатурка. Сколько печь ни ремонтировали, угол всегда отколот – его постоянно задевал папа, то сапогами, что хотел просушить на печке, то инструментами, то дровами.