Книга Последний паром Заболотья, страница 37 – Настасья Реньжина

– А я вот узнаю, – стоял на своем Володька. – Где-то тут должна быть ель с ободранной до середины корой.

– Такая где угодно может быть, – хмыкнул Илюха и тут же затормозил, указывая мне подбородком на почти голую ель.

Ободранная кора с нее валялась рядом, словно сорвали в ярости, выплеснули гнев.

– А дальше пень, – продолжал Володя. – На нем трутовик необычный, темно-серый, почти черный, а снизу белый-белый. Я тогда решил, что он на Барсика моего похож.

И пень был. И трутовик на нем, похожий на Барсика.

Мы с Илюхой переглянулись. Я подумал: «Не тащим ли мы друга на верную смерть? Вдруг знахарка тогда на суденышке так разозлилась на Володю, что подстроила все – и то, что он оказался не в том краю, и медведь – старухиных рук дело». В Илюхиных глазах читалось примерно то же, но мы почему-то продолжали тащить Володю, даже прибавили шаг, ноги сами несли нас в логово знахарки.

– Здесь положите, – махнула нам знахарка на полянку перед домом.

Вышла встречать – ждала, знала, в какое время появимся.

Володя увидел старушку, застонал, но не понять было – от боли или от страха. Глаза закрыл. «Сдался», – подумал я.

– Володь… – наклонился к другу.

– Цы-цы-цы-цы, – прогнала меня от него знахарка.

Володя будто в беспамятстве. Я подумал ненароком, что он умер, но, когда знахарка подошла к нему, Володя опять застонал тихо-тихо, на исходе сил.

– Может, занесем? – предложил я.

– Здесь, – отрезала старушка.

Мы перечить не стали. Илюха мне незаметно на избушку кивнул. Я присмотрелся, а снаружи на стене медвежья шкура висит, целая, с когтями. Глазницы пустые, мне показалось, что черные. Как две ямы в преисподнюю.

– Ступайте, – знахарка закрыла собой шкуру. – Приходите раз в месяц. Спирта приносите. В дом не заходите.

Я дернулся было к Володьке, но меня что-то остановило, словно между нами стеклянная стена возникла. Я лбом об нее ударился, развернулся и домой пошел.

Не пошел – повело.

Так и стали мы ездить – раз в месяц, как приказано. Водку возить. Дождь ли, снег ли, какая другая непогода – не важно, мы на месте, водка с нами.

К Володьке знахарка не пускала. Про него не рассказывала. Медвежью шкуру со стены сняла.

– Боремся, – так на расспросы отвечала.

Я, признаюсь, думал, что Володи нет в живых, что носим мы спирт как на могилу, но не поминаем – убийце отдаем. Ходить по лесу к знахарке жутко, хотя я леса не боюсь, мне в нем спокойнее, чем дома. Но не в этом месте. Едва просеку переходили, как все звуки резко пропадали, а потом появлялись страшные, леденящие – филин ухнет (это днем-то), волк взвоет. Деревья не скрипят – рыдают.

Мне все казалось, слышу непрекращающийся рев медведя. И он все ближе, ближе, ближе… Илюха признался, что тоже его слышит. Но тело меня не слушалось, я боялся до чертиков, а все равно шел в самое сердце кошмара и спирт туда нес. И Илюха со мной тоже – что знахаркина марионетка.

На третий месяц осмелились, сказали ей, что Володина жена переживает, может, ей разрешит знахарка с мужем увидеться. Жена на самом деле переживала, но мы ее упомянули, чтобы от себя гнев старушки отвести: отчего-то решили, что непременно злиться будет.

– Жене сюда ходу нет, – отрезала она. – Испортит все. Если мне на слово не верите, можете через окошко посмотреть.

К избушке подходить страшно – вдруг затянет внутрь, захлопнется дверь, станем мы пленниками знахарки, убьет она нас, как Володю? Но мы подбрели. Окошко-то, повторюсь, низенькое, пришлось нам с Илюхой лечь на землю, прижаться к нему лбом, чтобы лучше видеть. Но рассмотреть мало что удалось: крохотную печку, на ней ноги из-под одеяла торчали и не шевелились. Володькины то ноги, нет ли – не поймешь. Одно понятно: не медвежьи лапы.