Онлайн книга «Последний паром Заболотья»
|
Нет! Не может! В груди, у самого сердца, иголка вошла, там и осталась. Пусть не Васькин, пусть просто похож, а мог бы им быть. Мог бы папой его называть. Мог бы Васька третьим на газетном снимке стоять. Улыбаться. Сына за плечо обнимать. Чем гордиться? «Степан Кузнецов поступил в престижный московский вуз». Степан. Да, именно так он и назвал бы сына. Степан Васильевич – хорошо. Кузнецов – плохо. Любочкина фамилия или мужа ее? Вот же, даже не узнал, какая фамилия у любови всей жизни. А спросил бы тогда, сейчас бы не мучился. Если мужа, то где он сам? Где отец Кузнецов? Отчего не сфотографировался с сыном, который поступил в престижный московский вуз? Значит, нет мужа! Значит, Степан – Васькин сын. Сын. Не сын. Сын. Не сын. Сын. Не Сын Не Сын Не Сын Васька статью прочел. Каждое слово жадно, по два раза. В Вологде живет. В Вологде. Бухгалтер. Бухгалтер. Сына воспитывает одна. Одна. Бухгалтер в Доме творчества. Творчества. Помело газету сложил уголочек к уголку, сунул во внутренний карман жилетки – ближе к сердцу. Медведю головой мотнул: не обессудь. Выскочил из заброшенного дома и, не останавливаясь, до почты. Елена Сергеевна – неизменный заболотский почтальон с копной седых волос – подняла бровь, глядя на промокшего насквозь Ваську, на то, как бегут с его одежды ручейки, стекают на ее линолеум, собираются в лужу. Выслушала просьбу, полезла в толстый справочник, стала диктовать: – …сорок два… Васька номер на почтовом телефоне набрал, слушал гудки, громкие, обжигающие уши. – Алло. Голос глухой, далекий, взрослый. Но Помело сразу понял, что это она, но сбился от волнения, сказал: – Можно Любовь к телефону? Бухгалтера вашего. Елена Сергеевна, развернувшись к Ваське-Помелу правым ухом, перебирала письма, которые нужно разнести, едва закончится дождь. – Это я. Слушаю. – Любочка! Это тоже я. – Васька просипел в трубку. Голос пропал почти. – Кто я? – Любочка говорила ровно, голос не дрогнул, действительно не узнала. – Вася. – … – Вася из Заболотья. – Не знаю таких. И холодные гудки через Васькины уши проникли в нутро, вытолкнули иголку из сердца и сдавили его крепко. И вот он лежал в морошке опять промокший. Думал, что умирает – как после случившегося жить. Но смерть не приходила. Ей некогда. Есть и поважнее Васькиных дела. Васька встал и побрел в глушь. Туда, куда и сам не хаживал. Заблудиться в лесах, чтоб навсегда, чтоб искали, если вздумают, и не нашли. Собак, людей, фонарей натащили, кричали «ау», но до Васьки чтоб оно не докатилось. Через топь, которая не засасывает, а только в сапоги заливается. Через темные ельники, что исхлестают иголками лицо до крови. Через поваленные деревья, что цепляются, штаны рвут. Через выкорчеванные пни, запинаясь. Через просеки. Там, где просек уже нет. Там, где ничего уже нет. Шел Васька пропадать. Шел Васька погибать. И вышел к Алексееву – деревне на другом конце Васькиного леса. Упал он на колени, заплакал. Не дал ему лес сгинуть, вытолкнул к людям: живи, страдай, меня не вмешивай. 18. Стиралка Дверь подперта поленом. Ветер гонял по двору белый пакет, бил калиткой, гнул кусты. Михаил от забора почувствовал неладное. Словно камень проглотил, а тот провалился до самого живота. Паромщик шагнул во двор. Вместо привычного дочкиного смеха – вороны каркают. Алена не выбежала, не обняла, не спросила, что принес. Михаил сжимал в кармане камешек в виде сердечка – река Шексна обточила, обласковила. |