Книга Последний паром Заболотья, страница 85 – Настасья Реньжина

Он представил, как это делает, как врезает Ваське по лицу, как мгновенно краснеет место удара, как Помело воет на всю округу. Стало тошно. Костяшки заныли, будто и впрямь прошлись по скуле.

– Да я-то тут при чем? – не понимал Васька. – Если бают-то, я-то что? Я и гунуть не смею. Я вообще Ирку и Аленку люблю. Жалко, что вышарились, ой жалко-о-о.

Михаил остановился, медленно повернулся к Ваське, зыркнул на него. Тот сжался, голову в плечи втянул, пискнул:

– Понял.

И отстал.

Михаил быстрыми шагами отмерял лесную тропинку, чуть ускорится, и вовсе побежит, подальше от пустого дома, в котором все напоминает об ушедших, об оставивших его, кинувших. О любимых, но, получается, нелюбящих?..

Погода, будто назло, стояла солнечная. Мох у болотины светился, зазывал, обещал быть мягким, теплым. «Ложись на меня, Миша, погружайся, забывайся. Ложись, я успокою тебя, Миша». Местами краснела брусника – еще немного, и можно будет собирать. Кому? В другой день Михаил бы набрал пару горстей, принес Аленке, а теперь некому нести, некого угощать. Во рту стало кисло, словно от недоспелых ягод, Михаил сплюнул на мягкий мох.

Он не хотел брусники – зря краснеет, не хотел солнца – выключите. Пусть бы лил дождь. И вокруг чтоб серость, сырость, грязь, слякоть. Чтоб промокнуть насквозь, до трусов, чтоб капли стекали с рукавов, со штанов, в ботинках хлюпало – чвафк, чвафк. Лягухи чтоб орали противно, а птицы замолкли. Тропинку чтоб развезло, не пройти. Михаил задрал голову – не сбудется, небо высокое-высокое, синее-синее, ни облачка. Солнце обласкало тут же, обогрело щеки, лоб. Михаил спрятался от него под капюшоном плаща.

На лугу перед переправой все та же ненавистная паромщику благодать: разнотравье, цветение, непрерывное жужжание ос, легкий ветерок – видно, как он бежит по траве, уносится в лес. Река вдалеке искрится. Не хватает плеснувшей рыбки или взлетающей утки, чтоб картина стала идеальной. До тошноты.

Михаил морщился, хмурился – этот день был ему противен.

Подходить к туристам и вовсе не хотелось. Для чего? Кому теперь нести заработанное? Но Илюха уже договорился, и компания из четырех парней-студентов толкалась на берегу, ожидая «экскурсовода». Шумные. Веселые. Такие, которые сегодня Михаилу некстати. Высокий патлатый курил самокрутку, рыжий и в кепке шутливо мутузились. Тот, что в кепке, был покрепче, легко сбил рыжего с ног, он свалился и чуть не упал в Шексну. Самый мелкий в очках, словно не из этой компании, стоял в стороне, пытаясь высмотреть церковь, к которой они вот-вот отправятся.

Михаил вздохнул: «Им хоть восемнадцать есть? Юнцы».

В лодке студенты вели себя ужасно: толкались, перебегали с одного конца на другой, отчего лодка качалась, кренилась и два раза чуть не перевернулась. Михаил просил ребят тише, спокойнее, требовал прекратить – без толку. Хотелось гаркнуть на студентов, чтоб расселись по местам, перестали скакать. Нельзя. Туристы. Платят.

Что говорил Михаил о церкви, о Крохино, то мимо ушей студентов – падало в воду, уходило на дно. Паромщик не понимал, зачем они едут к церкви, если не интересуются ни ее историей, ни пейзажем вокруг. Впрочем, тот, что в очках, пытался смотреть по сторонам, напрягался, вылавливая слова Михаила, но они тонули в гоготе товарищей. Он то поглядывал на приближающуюся церковь, то отвлекался на товарищей, улыбался, пытался вставить свою шутку, потом вновь отворачивался к церкви. Михаил подумал, что инициатором поездки был он, но не понимал, зачем очкастый остальных за собой потащил – видно же, что им не нужно.