Книга Еретики, страница 52 – Максим Кабир

Посреди стекающего с костей лица разверзся крошечный рот.

— Это я, Игорек… — Шольц попытался отгрести, размахивая в воздухе конечностями. Он врезался в липкий, податливый круп, повернулся к пускающему слюни существу с истлевшим мушкетом в руках.

— Папа…

На секунду показалось, что существо его поняло. В деформированном рту шевельнулся червем язык. Соседняя лошадь лягнула Шольца, отбросив к всадникам, держащим за шкирки вырывающихся псин.

«Кто из вас папа?» — подумал Шольц и увидел среди студенистых рож улыбающегося, оседлавшего лошадь Петра. Собаки лизали шею ребенка-мужчины.

Гнилая туша пихнула Шольца. Пальцы-сосиски ущипнули за ухо. Собачий хвост стегнул по лбу. Наездники гарцевали вокруг кричащей жертвы, сужая круг, и гул рожка сливался с воем ветра в древний гимн, в мадригал, которому не было конца, как голоду, как ночи, как дикой охоте в лающем небе над этим миром.

1950

Мы прозвали этого парня Мексиканцем, хотя он был белобрысым и веснушчатым, с украинской фамилией Яценко. Добродушное «Мексиканец» прилипло из-за книжки, которую он с собой таскал. «Сказки и легенды народов Боливии», так она называлась. Кактусы, шипящая змея и заяц на обложке. Это я хорошо запомнил.

Шел пятидесятый год, мы добывали уголь из недр области, носившей имя Вождя Народов, тогда еще не умершего и не воскресшего. Хлипкий, болезненный на вид Яценко не отставал от коллектива. Таскал бревна в забой, ставил рамы, отгружал черное золото в бункер. Он мог бы стать корреспондентом или даже писателем. На перекурах работяги заслушивались его байками. Мексиканец не ограничивался боливийским фольклором. Он был кладезем шахтерских легенд. Объяснял про английских ноккеров и немецких кобольдов, про шотландских коблернаев и австрийского Медного Дьявола, про Шубина, призрака-горняка.

Пещеры в его историях были населены гномами и духами. Злыми, вредящими людям и добрыми, защищающими от завалов. В тот год, впрочем, духи халтурили; взрывники травмировались один за другим, сломал позвоночник инженер, машинисту начисто оторвало голову. Тогда Яценко придумал смастерить нашей шахте оберег. В качестве оберега выбрал он экзотическую Бабайку — Эль-Тио, боливийского покровителя подземных недр. Так и стал «Мексиканцем»: нам что Мексика, что Боливия — один черт.

Черта Яценко делал в овраге за терриконами. Делал из глины и навоза, коллеги и детвора сбегались посмотреть. Эль-Тио напоминал скифскую бабу, но с явными мужескими признаками: в район паха, горлышком наружу, Яценко вмуровал бутылку. Были у божка рога и волосы из ленточек.

Закончив трудиться, скульптор демонстративно положил перед Эль-Тио папиросы — задобрил под дружный смех зрителей. А к утру бредущие в забой шахтеры обнаружили возле божка кучку самокруток, медное колечко, кусок хлеба и расшитый носовой платок. Так повелось тайком от посторонних «прикармливать» навозное божество.

Помню, как однажды я полз по туннелю, задыхался, продираясь сквозь облако ядовитого газа, соединял вслепую провода. Фонарь погас. Вентиляционные трубы забросало углем, легкие саднило. Я хотел помолиться Богу, как мать учила, а механически помолился Эль-Тио, и фонарь вспыхнул ярко, и я вылез из забоя целехоньким.