Книга Еретики, страница 63 – Максим Кабир

На берегу Москвы-реки, у деревни Сукиено встретили иноземцев всадники из почетной дружины, с царской грамотой, дозволяющей свободный вход в метрополию московской империи, также называемую stolica. Тошер переоблачился в самое красивое немецкое платье, которое имел. Подводы, нанятые в Можайске для перевоза сундуков, кухонной утвари, ковров, сукна, книг, приветствовались местными жителями, коих у въезда в район Земленигород собралось великое множество. Музыканты били в барабаны и дули в трубы, не подстраиваясь друг под друга и создавая первостатейный шум. Царские офицеры щеголяли в роскошных пурпурных плащах, украшенных жемчугом и соболиным мехом, с копьями, на концах которых были насажены позолоченные драконы.

Отскакав двести девятнадцать немецких миль, караван наконец достиг площади, выложенной тесаными бревнами, и великолепного дворца, предназначенного для иностранных послов.

«Скоро будет месяц, как мы здесь», — подумал Тошер. За двадцать пять дней, долгих, как русские литургии, он изрядно истоптал Китай-город, Крымгород и Биалгород, посетил множество библиотек и церквей, в которых, за неимением скамеек, приходилось стоять, а сегодня отошел от центра метрополии как никогда прежде далеко, в то время как отец Игнатиус практически не покидал драпированные гобеленами душные покои посольской резиденции, охраняемой стрельцами, и каждую вылазку к фонтану во внутреннем дворе воспринимал как опасное приключение, достойное быть упомянутым в дневнике.

В голове Тошера все смешалось. Золотая палата Кремля с колоннами, фресками и престолом, стоящим на византийский манер в юго-восточном углу, псарни, кречетники и сокольники, торги на месте судов, пыток и расправ, верховный маршал именем Dolgorukov, нищие, и вельможи, и сам молодой Fjodor Alexejevič, милостью Божией великий государь всей Большой, Малой и Белой Руси, которому отец Игнатиус доставил с дарами и «верющей» грамотой земные поклоны, почтение Императора Священной Римской Империи Леопольда и вопрос о здравии Его Царского Величества. Величество было здраво, и гости в порядке достоинства целовали монаршую длань.

Тошер представил, как обо всем этом расскажет Сильвичке. Он шел в сгущающихся сумерках. Тени занавесили каменные дома, поставленные Иоанном Грозным взамен сгоревших деревянных. Купеческие лавки, хоромы бояр, монастырские и архиерейские подворья, митрополичьи огороды остались позади. Эта часть города не была «украшена преизрядной лепотой». Где узка, а где широка пустырями, памятью о пожарах, уничтоживших Китай-город и большой Посад, соборы, казны, древние хартии и иконы.

Московиты говорили Тошеру, что в их городе то ли семьсот, то ли тысяча семьсот храмов, но сей район вдали от Кремлевских башен, от Святой Троицы, от ярмарок на просторных площадях не изобиловал церквями и часовнями. Дома, пусть и каменные, пришли в упадок, словно торопились поскорее стать руинами; единственная девица, встреченная за последний час, оскалилась на иностранца, тем продемонстрировав кольцо с бирюзой, которое она зажимала гнилыми зубами: тайный знак, что тело под худой овчиной могло быть при желании куплено и использовано греховным способом. Но Тошера не интересовали ничьи тела, кроме тела его Сильвички, и темнота окраинной улицы поглотила развратницу. Тошер поднял ворот шубы и шагал, вглядываясь в запертые двери и закрытые ставнями окна, напрягая слух в надежде услышать звон часов или перестук, извещающий о бодрствовании часовых; признавая, без тревоги, что заблудился и понятия не имеет, как выйти к Неглинной. Снег опускался на дряхлые кровли.