Книга Еретики, страница 64 – Максим Кабир

У Сильвички больше не было тела, лишь груда костей, смешавшихся с косточками младенца. Сильвичка умерла при родах и была похоронена вместе с первенцем, что не мешало Тошеру думать о ней как о живой; говорить с ней, припадая челом к надгробному камню; хранить верность; справляться о здоровье сына. Сильвичка подивится рассказам супруга о красотах Москвы, о нравах московитов, о том, что, понастроив церквей, семьсот или тысячу семьсот штук, они почти не посещают их, и святым тоскливо в драгоценных ризах-окладах, в безлюдных храмах.

Сильвичка умерла, но была живой для Тошера, более живой, чем отец Игнатий или Fjodor Alexejevič на троне под двуглавым орлом. И точно живее, чем эти улицы, лишенные привычных вывесок мясников, солодовников и пекарей, не пахнущие ни самогоном, ни навозом, не угощающие ни мозельским вином, ни популярным местным напитком kvasem, ни фантастической историей; пустые и темные, как лица старых монахинь, гнущихся под весом прошлых, мирских грехов, которые им никогда не простятся.

Тошер подумал, озирая рвы с замерзшей водой и останки крепостных стен, что эти места до сей поры не оклемались от набегов татар и впечатлительного отца Игнатиуса они довели бы до обморока. Но у Тошера был при себе пистолет. И не было острой охоты держаться за жизнь. Жизнь была лишь рекой, несущей его к закономерному воссоединению с женой и сыном. Что касается улицы, она вынесла путника к корчме, называемой русскими kabak.

Отец Игнатий в посольском дворце наверняка уже отужинал яствами с царского стола — кукушками в меду и фаршированным гречневой кашей гусем — и выпил немало меда. Пусть проголодавшемуся Тошеру перепадет корка хлеба — он не был привередлив.

В окнах корчмы мерцал свет. Тошер поднялся по трем ступенькам и отворил тяжелую дверь. Ему в ноздри шибанул крепкий запах испортившегося мяса, привычный после посещения лавок Китай-города. Рука застыла у верхней пуговицы шубы. В корчме было холоднее, чем на улице. И светло, как в покоях дворца. Все из-за лучин и свечей, натыканных тут и там в несметном количестве. Язычки пламени колебались, словно от дыхания кого-то, кто находился в центре вытянутого помещения. Волны оранжевого сияния растекались вправо и влево. Но в зале не было никого, кто мог бы дышать. Потому что единственный человек, представший удивленным очам иностранца, лежал в гробу, водруженном на массивный стол.

Тошер приблизился. Он ничего не смыслил в похоронных обрядах московитов и был не испуган, а заинтригован. И, конечно, он не мог не подумать о гробе, у которого кричал, выдирая волосы; о сосновой лодочке, унесшей Сильвичку и ребеночка в дальние дали, под землю, куда еще ни один посол не отправлялся при жизни.

Человек в гробу, что естественно, был мертв. И, что не вполне естественно, гол. Худой, бородатый, желтый, с ввалившейся грудной клеткой, осунувшимся лицом, шишкой посреди лба и опавшими сводами глаз под неплотно закрытыми веками. Словно мертвец жульничал, играя в какую-то русскую игру, и, наперекор правилам, подсматривал за соперниками. И еще один момент не ускользнул от внимания Тошера: вместо тафты гроб устилала плесень. Пушистый грибок рос на сосне, перехлестывался через бортики и покрывал столешницу темной бесформенной скатертью, сращивая гроб со столом.