Онлайн книга «Еретики»
|
Музыкант обводит взором публику. Репортеры навострили карандаши. Девицы в шляпках желают резвых мелодий, отвлекающих от войн и Сдвигов. Запыхавшийся футурист жмет к груди топор. Переговариваются молодые люди респектабельной внешности. Тот, что выше и красивее, — убийца Распутина Феликс Юсупов. Тот, что с моноклем, — знаменитый поэт Игорь Северянин. Волнение возвращается, отдаваясь слабостью в коленях. Музыкант прочищает горло и смотрит на свое детище, второе после юной Антонины. На изобретение, которое, как он надеется, свершит революцию в области искусства. Морбидиус, накрытый алой тканью, стоит в глубине сцены. Музыкант снова поворачивается к залу. Северянин тихо смеется над шуткой князя. Говорят, большевики убили царскую семью… говорят, из-за этого и произошел Сдвиг… Распутин погиб — трижды, но воскрес и нынче заправляет в Зимнем дворце с наложницами, Шлюхами Черной Проруби. Снятся ли Юсупову сны, в которых живой мертвец разрывает его горло обломками зубов? «О чем я только думаю!» — осекается музыкант. Он не мальчик, ему скоро тридцать девять, но страх сцены дезориентирует. Он заставляет себя улыбнуться жене и ерзающей в кресле дочурке и говорит: — Забудьте все, что вы знали о музыке. Подвергните ревизии Баха с его диктатурой двенадцатитоновой темперации. Новая эпоха принесла новую систему, зиждущуюся на ультрахроматической шкале: сорок восемь ступеней в октаве. Знакомая вам система тонов должна быть отменена в пользу тонких и точных созвучий, коих великое множество… Репортеры черкают в блокнотах. Стоит ли надеяться, что они пишут о возврате к натуральному строю и безграничном разнообразии гармонических комплексов в пределах сплошного звукоряда, а не о дрожащем голосе горе-лектора, прохудившихся штанах и о том, с каким трудом далось ему причастие «зиждущуюся»? — Я стираю границы между гармонией, продиктованной организацией звуковысот, и самой акустической природой звука, заложенной в его спектре… Он полагал, наглеца и напор выступающего помогут публике усвоить информацию, но неуверенность сквозит в голосе, пассаж про аддитивный синтез вызывает зевки. Северянин с Юсуповым что-то бурно обсуждают, репортеры хмыкают, девицы хотят фокстрота. Лишь дочь и супруга внимают каждому слову, и сердце музыканта благодарно екает. Он говорит автоматически, будто является куклой чревовещателя. Морбидиус, над которым он так долго работал, — гибрид пианино и фонографа, где отдельные клавиши запускают фрагменты готовых записей. Он изучал формы граммофонной дорожки и подвергал спектральному анализу звуковую волну, воссоздавал сложнейшие колебания и суммировал простейшие синусоидальные тона — обертоны. — Внутри морбидиуса, — говорит он откровенно скучающим слушателям, — рифма к обертонам — камертоны, резонирующий ящик, провода, пускающие токи, мембраны, иглы, скребущие по вручную выведенным рытвинам с их выверенными падениями и амплитудами, частотам и интенсивностям. — Звук, — продолжает музыкант, — не есть акустический феномен, звук есть детерминированный хаос. А репортер во втором ряду усердно пишет: «Ничто не ново под луной, вот и господин С., считая жителей Ревеля необразованными плебеями, решил скормить им кашу из теорий Кульбина и Шолпо, но, в отличие от последних, потратил время, деньги и энергию на создание какой-то здоровенной шарманки. Воистину, футурист с топором был не так катастрофичен, как я полагал…» |