Книга Еретики, страница 84 – Максим Кабир

— И это, — подчеркнул бригадефюрер, — приказ самого Гиммлера.

Виттлих отдернул шторку. За ней был просторный балкон, выходящий к озеру. У балюстрады, спиной к офицеру стоял восьмидесятидвухлетний старик, которого пресса Рейха именовала Коперником двадцатого века. Австриец, разбогатевший на изготовлении компрессорных деталей и морозильников. Унтерштурмфюрер Хельд упоминал, что старик был непосредственным участником эксперимента, во время которого заживо сгорел первый фюрер Германии Адольф Гитлер. Злые языки поговаривали, что, если бы Гитлер был жив, они бы не ввязались в войну со Сталиным.

Виттлих не любил колдунов из «Аненербе» и «Общества Туле», но признавал: оккультные книги, добытые ими, равно как и демоны, служащие национал-социализму, сыграли большую роль в захвате земель. На оккупированных территориях действовали закрытые большевиками храмы, разрешались службы. Митрополит Русской Церкви Азатота призывал верующих бороться с жидовской властью. Виттлих знал все это… но предпочел бы штыковую атаку потустороннему паноптикуму.

…до вечера он не думает о спрятанном ребенке. Он ужинает в горнице, где Катерина ночует с отцом. Когда инвалид начинает кашлять, женщина быстро говорит: «Астма, не туберкулез».

Виттлих не испытывает к ним ненависти. Жалости тоже нет. Только жгучее желание выбраться из Болота.

Катерина неосторожно выглядывает в окно. Виттлих перехватывает ее взгляд.

— Он еще в сарае?

— Он уйдет завтра. Он болен и слаб.

Виттлих морщится. Следовало еще вчера отдать ребенка гестапо.

Он встает из-за стола и шагает в сени.

— Герр гауптштурмфюрер!

— Сидеть!

Сарай похож на грубо сколоченный сундук. Внутри пахнет навозом.

— Эй, — шепчет Виттлих, напрягая зрение. В темноте угадывается смутная фигура больного мальчика. Но познакомиться с ним Виттлих не успевает: вбежавший во двор солдат говорит, что гауптштурмфюрера ждут в штабе.

«Болото… здесь, в санатории — то же самое Болото. С озером вместо сарая».

Виттлих вышел на балкон, пряча оружие в кобуру.

— Герр Хербигер.

— Гауптштурмфюрер. — Старик не обернулся. Виттлих поравнялся с ним. Впереди лежало Безымянное: гигантское блюдце из лунного серебра. Над блюдцем клубился пар.

— Что вы видите? — спросил Хербигер.

«Твою жуткую рожу», — подумал Виттлих, отводя взор от бледного, в голубых прожилках, лица.

— Озеро, — сказал он вслух.

— Что вы слышите?

…В хате Катерины, в Болоте, ночью Виттлих слышит, как кто-то царапает половицы. Возможно, скребет доски ногтями. Он представляет инвалида, ползающего по полу. Накидывает рубашку и идет в горницу.

Катерина лежит на печи, ее отец — в углу, на сене. Из-под одеяла торчат почерневшие культи. Гангрена. Виттлих отворачивается. Взгляд падает на окно. Кто-то смотрит снаружи, но, разоблаченный, уносится в темноту двора.

— Что это? — шепчет Виттлих.

— Что это? — продублировал он свой вопрос в совсем другом месте.

Туман, поднимающийся над серебристой гладью, вихрился, истончался до переплетающихся прядей. Легко вообразить, что это фигурки конькобежцев, седые призраки, выбравшиеся из-подо льда Чудского озера тевтонцы.

В тумане рождался звук.

Бом. Бом. Бом. Колокольня, погребенная под шапкой тумана, под водой, оглашала ночь звоном. От него картинки в голове становились еще ярче. Гангрена. Болото. Залитые кровью окопы. Дымящийся танк. Ребеночек в сарае.