Книга Гидра, страница 124 – Максим Кабир

Кто бы догадался, что бугор Вася с его пролетарской, то ли украинской, то ли белорусской фамилией, рыжей бородой, внешностью Алеши Поповича и носом-картошкой – еврей, потомок беляков? От судьбы ребенка врага народа его спасло то, что в эмиграции деда завербовали в агенты НКВД, а отец, прочитав в газетах о Мюнхенской конференции, вступил в коммунистическую партию Чехословакии. Папа умер в начале оккупации от инфаркта. Маму убил тиф за год до победы. С одиннадцати и до пятнадцати лет Вася жил в терезинском гетто, в аду, построенном немцами для ста сорока тысяч людей. За это время тридцать три тысячи его соседей умерли от нечеловеческих условий, а восемьдесят восемь тысяч сгинули в лагерях смерти.

Вася никому об этом не рассказывал, ни о крепости Терезиенштадт, ни о загранице вообще. По легенде он родился и вырос в Норильске – тамошний сиротский приют был его третьим домом.

В гетто Вася видел монстров. И они были ужаснее шогготов, напавших на лесовоз. Главного монстра звали Карл Рам, оберштурмфюрер Рам, комендант крепости. В сорок четвертом, в год маминой смерти, Рам приказал одному из заключенных концлагеря, знаменитому режиссеру Курту Геррону, снять пропагандистский фильм, который показал бы Красному Кресту и иностранной публике, как прекрасно живут евреи при Гиммлере. В крепости срочно возвели декорации: музыкальный павильон, аптеку, магазины. Высадили розовые цветы. Рам гулял вдоль клумбы и раздавал детишкам конфеты. Малыши, получавшие в день восьмисантиметровый кусок черствого хлеба и «гуляш» из порченой конины, смотрели пресыщенно на конфеты и заученно восклицали: «Опять шоколад, дядюшка Рам!»

Свою конфету, презент от коменданта, Вася сберег, привез в СССР и съел только в сорок седьмом, прочитав в «Правде», что Рам повешен чехами. С тех пор он больше не ел сладкого.

В гетто Вася увидел кое-кого еще. Ему было одиннадцать. Его подружка Анечка, Ганка, сказала:

– Здесь кто-то живет.

Это и была та страшная тайна, которой Анечка обещала поделиться с утра.

– Где? – спросил недогадливый Вася. Гетто готовилось ко сну, мимо, как пассажиры по плацкартному вагону, сновали соседи. Ноги, обмотанные тряпками, втягивались на верхотуру, под крестовые своды. Душ был обязателен – распоряжение юденрата. Но в помещении с единственным окном все равно пахло потом и гнойными бинтами.

– Здесь, – сказала Анечка с максимальной серьезностью, присущей ее возрасту. – В этой комнате.

– Ага. – Вася высунулся в проход. Люди постепенно рассасывались, занимая свои душные ниши. Вася и Анечка сидели на матрасе, набитом конским волосом, на одних из пятнадцати грубо сколоченных трехэтажных нар. Нары втиснули в неуютную каменную пещеру бывших казарм. Здание восемнадцатого века не знало такого наплыва обитателей. Их свозили в крепость со всего Протектората, даже из Дании и Голландии, как, например, бедного, не умеющего говорить ни по-русски, ни по-чешски, ни на иврите пана Алерса.

– Ты права, – согласился Вася. – Здесь определенно кто-то живет. – Он стал загибать пальцы. – Ты и я, наши родители, пан Волк и пан Лемеш… – Тут Вася заколебался: кашель пана Лемеша затих пару часов назад, и вполне возможно, смешливый, цепляющий длинные усы, пляшущий на сцене любительского театра Лемеш мертв. Хладный труп за занавеской, прикрывающей его постель. И завтра «геттоуши»[2]с буквой «w» на наплечных повязках транспортируют покойника в крематорий у крепостных куртин и сожгут в черной печи. Вася заставил себя не думать о смерти. – Здесь живут сорок семь человек, а еще тараканы, вши, муравьи и клопы.