Книга Гидра, страница 55 – Максим Кабир

Папа выбросил старые фотографии, но одну Сева припрятал. На снимке гладко выбритый папа позировал у ЦУМа. Теперь он отрастил косматую бороду.

До школы Сева добирался пешком: сорок минут по тропинке. Там учились дети из окрестных сел. Был Сева хорошистом. От одноклассников держался на расстоянии. Попытки дразнить себя пресек раз и навсегда: мальчишку, назвавшего его «сынком кулака», сунул рожей в навоз.

Каждую последнюю пятницу месяца папа заводил мотоцикл и уезжал в город. Отсутствовал он два, иногда и три дня. Возвращался осунувшимся, было дело – с подбитым глазом приехал. Потом долго отсыпался, виновато отводил взгляд.

Сева не любил города.

Резцы на ладони были розовыми от крови. Сева посвистел в образовавшееся между зубов отверстие. Приблизил лицо к зеркалу.

Это началось в феврале. ТА ШТУКАбыла началом.

ТУ ШТУКУСева нашел у курятника. Сорок на сорок сантиметров, треугольный лоскут, вырезанный из шубы, – вот на что она была похожа. Сева потрогал короткую бурую шерсть, перевернул тряпицу. С изнанки ТА ШТУКАоказалась лысой. Желтая и сухая, она напоминала ставридку. По центру тянулся позвоночник, от него отпочковывались ребрышки. Края распластанного тела покрывали крючковатые шипы. С одной стороны ТА ШТУКАимела тонкий хвост, а с другой – пару отростков, увенчанных ссохшимися горошинами.

«Глаза», – подумал Сева.

Папа только-только уехал, и поделиться удивлением было не с кем. Сева походил вокруг ТОЙ ШТУКИи нерешительно подобрал ее. Легкая. Легче бумаги. Нечто среднее между электрическим скатом, дохлой летучей мышью и бараньим руном. Шип больно уколол палец. Сева ойкнул.

Он намеревался продемонстрировать находку учителю, но не принял во внимание ее хрупкость. В портфеле «волосатый скат» непоправимо измялся и раскрошился.

«Займитесь делом», – посоветовал учитель сконфуженному Севе и вернул ему комья шерсти на трухлявой подкладке.

Сева выбросил ТУ ШТУКУ, но думал о ней весь день. Придя домой, он первым делом наведался к Марусе. Коровник они отремонтировали осенью, переводя питомца на стойловое содержание. Маруся лакала воду. На ее пятнистом боку темнели едва заметные ранки. Папа, обнаружив их, предположил, что животина поцарапалась о стену.

– Тебе не больно? – Сева потрепал Марусю по холке и мысленно приложил к ее боку ТУ ШТУКУ. Как если бы «скат» присосался к шкуре животного. Шипы идеально вписывались в ранки.

– Тебе не больно? – спросил Сева у отражения. Бледный отзеркаленный мальчик смотрел на него глубоко посаженными глазами. Кожу испещрили фурункулы и пустулы. Огромный пурпурный гнойник взгромоздился на переносице. Сева сдавил пальцами щеку. Из пор, как фарш из мясорубки, полез дурно пахнущий крем. Лопнувший фурункул забрызгал зеркало гноем.

Сева снова перенесся в февраль.

Маруся вела себя странно с утра. Отказалась от корма, нервно обмахивалась хвостом и задирала заднюю ногу, будто пыталась почесаться копытом. Она то припадала на живот и терлась головой о земляной пол, то поднималась, пьяно шатаясь, и все косила на Севу опушенным ресницами глазом, умоляя помочь.

– Спокойно, девочка, папа скоро приедет.

Но папа не спешил.

Маруся мычала и металась по стойлу, колола рогами воздух. В пустой деревне двенадцатилетний мальчик утешал ее, забалтывал коровью боль.