Книга Гидра, страница 52 – Максим Кабир

Выступление было награждено шквалом аплодисментов. Галя раскланялась, села на бревно возле Глеба, он укрыл ее телогрейкой. Вася затянул песню Марка Бернеса.

– Какие у вас жабры красивые, – сказал простодушно Муса. – Оттого у вас и голос такой, как у сирены.

– Ну что вы… какой голос…

– Много среди актеров?..

– Полулюдей? Существ? – Галя не обиделась. – Насколько я знаю, только Милляр. Но они же скрывают. Думаю, тех, кто душу продал, много.

– А я бы продал душу, – сказал Глеб.

– В обмен на что?

– На знакомство с вами.

– Видите, и познакомились, и сэкономили душу.

– Не буду вам мешать, – отодвинулся Муса и пихнул соседа: – Пусть общаются москвичи.

– А мы, значит, снова на вы? – улыбнулась Галя.

– Прости. Твое выступление навеяло.

– Ты постоянно извиняешься. Прекрати.

– Ты не такая, как я себе представлял.

– А ты представлял?

– Все представляли.

– Разбалованную козу? Жизнь меня, Глеб, не баловала. – Галя повертела в руках кружку. – Тяжело быть полукровкой. Это здесь на мои… особенности плевать. А на студиях, в театре… уж поверь. Люди заостряют внимание. Со второго курса ВГИКа чуть не вылетела. На факультетском собрании собирались меня отчислить за критику марксизма. А на самом деле – из-за внешности.

– Ты потому удалила перепонки?

Она посмотрела на свои пальцы с едва заметными шрамами.

– Удалила, а потом пожалела. Не стоило прогибаться. Ты знаешь Саврасова? Не художника, а актера.

– Конечно. Он дядю Ваню играл.

– И дядю Ваню, и Кирова. Фактурный мужик, эдакий Шаляпин. Мразь редкостная. Саврасов на меня глаз положил. Я еще не была в браке. А он был, в очередном. И все за мной увивался. – Галя поправила волосы. Рассказывать Глебу, с которым познакомилась несколько часов назад, было легко. – Я совсем юная, неопытная. Страшно его боялась, слышала всякие байки. Однажды он меня в гримерке зажал. Говорит: «Озолочу». От него форшмаком несло. – Галя поморщилась. – Он свою рубаху расстегнул, а на груди – татуировка. Руны, кольца, в кольцах – Дагон. И татуировка светится. Саврасов говорит: «Мой покровитель тебя тоже хочет, рыбка».

– А ты что? – спросил взволнованный Глеб.

– Сказала, чтобы он катился в океан к своему Дагону.

– Лихо!

Галя достала сигарету. Глеб чиркнул спичкой, поднес огонек.

– Саврасов стал подличать. Я должна была в пьесе Островского играть главную роль. Вывесили списки, смотрю: у меня роль эпизодическая. Вечером его встречаю в пустом фойе, он говорит: «Не передумала? Мы с моим богом ждем».

Глеб весь напрягся, слушая. Галя подумала, что у него красивые глаза. Мариэтта Шагинян наверняка бы сравнила их с черносливами.

– Новая пьеса – меня вовсе нет в списках. Я решила: хватит. Уволюсь. Вернусь в Одессу. Но перед увольнением очень мне хотелось отомстить борову.

– Так-так-так, – заерзал Глеб.

– У Саврасова был день рождения. Отмечали в театре. И был там на столе форшмак. Я взяла тарелку, подошла к имениннику, он весь расплылся. И я ему форшмак в морду – на! У всех на глазах.

– Вот это да!

– Другой рукой – за ворот и рванула рубашку, да так, что пуговицы отлетели и все увидели знак Дагона. Говорю: «С днем рождения».

– Умница! А дальше что?

– Дальше был товарищеский суд. Постановили требовать дирекцию об увольнении артистки Печорской. За меня заступились коллеги. Написали письмо Фурцевой, что Саврасов – член «Тайного Ордена Дагона». И пронесло.