Книга Гидра, страница 98 – Максим Кабир

Бодрости хватило на четверть часа. Сомнения обуяли в чернолесье, где острые сучья норовили расцарапать человека до крови. Лужицы ржаво-желтой воды таили топь. Мохнатый сфагновый мох маскировал ловушки… Стало холодно, колея окончательно канула в болота, в груды истлевшего хвороста.

Вспомнились сказки про заколдованные клады, возле которых путников «водит» кругами и петлями, пока не выбьются из сил.

– Ребята! Где вы?!

Лена осеклась. За частоколом обуглившихся берез и осин она увидела домик. Приземистую постройку из гнилых, обглоданных временем бревен.

«Что у нас здесь?»

Тревога сменилась азартом, тем, что гнал Лену в тайгу, тем, что сгубил стольких странников в этой жуткой чаще.

Лена приблизилась к темному проему. Изба обдала запахом сырой земли. Охваченная любопытством, Лена включила фонарик и переступила трухлявый порог.

Постройка оказалась баней. Вон сенцы с полатями, зелеными от грибка, вон парилка. Каменка развалилась, пол устилали перья тетеревов. На стенах сидели куклы.

Рука Лены дрогнула, луч заметался по белым личикам. За одиноким окошком шуршала тайга. А заброшенная баня кишела куклами. Лена стиснула фонарь. В истлевших платьицах, с грязными измочаленными кудряшками, десятки куколок висели на бревнах – наверное, приколоченные гвоздями. Фарфоровые лица, чумазые, с капризно надутыми губами. Опущенные веки, задубевшие ресницы. В «Детском мире» таких кукол не продавали. Такими куклами играли барские дочки при царях.

Это было так странно, так неправильно, что Лена попятилась к выходу.

В наплывающей темноте раздался шепоток. Лена охнула и ткнула перед собой лучом. Куклы поменялись местами. Большинство переползло под протекающий потолок, сгрудилось там, как туча насекомых. Лена уперлась лопатками в стену, промахнулась – сенцы были справа, в каких-то паре метров.

Она перевела взор в угол.

Куклы пропали. В тишине гулко билось сердце, а ему в такт откуда-то сверху стучали другие, крошечные сердечки. Лена подняла голову.

Дождь из холодных тел просыпался с потолочин, и маленькие ручки вцепились в Ленины волосы.

…Артур влюбился в Лену с первого взгляда, а разлюбил за десять минут. Разлюбил напрочь, до брезгливости и отвращения. Поезд мчал мимо фиолетовых утесов. Ребята возвращались домой, выболтавшись, вышутившись за неделю. Спали на жестких скамейках, используя рюкзаки вместо подушек.

Артур, единственный бодрствующий в их компании, внимательно разглядывал Лену. Она дремала, обронив подбородок на грудь, и все то, что еще вчера казалось ему привлекательным, сейчас выглядело разрозненно, нескладно. Словно…

Словно Лена не вернулась тогда из леса, словно вернулась совсем не она.

Артур, изумившийся собственным мыслям, уставился в окно. Вспомнил, как Лена нагрянула в лагерь, промокшая до нитки, возбужденная, и потребовала, чтобы парни собирались: она покажет что-то особенное, что-то очень важное в старой бане. Артуру смотреть на руины не хотелось, и он остался у костра, а когда друзья пришли назад…

Артур не знал, как объяснить…

С друзьями пришло что-то еще.

Шорохи, живущие в буреломе. Тени хвойных лап и сучковатых жердей, запах мшистых колод и медуницы, бочагов и обильных грибниц. Струйки холода. То, что стонет и мечется в вершинах деревьев.

Артур снова посмотрел на безмятежную Лену, он убеждал себя: «Мне мерещится, ресницы у нее настоящие, просто слиплись, оттого и похожи на грубые нитки, и это не лишайник на ее скальпе, под жесткими волосами, это тени, она же вся заросла тенями».