Книга Щенок, страница 104 – Крис Ножи

— Интересный ты человек, Володя, — комментирует Саша восторг коллеги, Антон заглядывает в тару — и сглатывает тошноту. На самом дне лежат мыльные клочки волос, затянутые в бурые сгустки желе.

— Печень, что ли? — спрашивает севшим внезапно голосом.

— Не, кровь. Загустела просто, — Саня предлагает Володе раскрытый вакуумный пакет, и тот сует в него улику. — Так и знал, что наш ангелочек тело здесь разделывал. Негде больше, — он задерживает на Антоне взгляд «А я говорил, надо квартиру шмонать». — Нашли мы Диму. Голову с кистями ищем еще, но мать по кресту опознала — цепочка тяжелая, в кострище спала, когда он кожный покров обжигал.

Антон качает башкой. Ванная теперь кажется душной, местом бойни, в нос все еще бьет запах хлорки; пол с потолком меняются местами, кожа горит, лоб покрылся испариной. Прав был хирург, обезбол пройдет — и пожалеет.

— Я эту падаль на пожизненное засажу….

— Да некого сажать, — Саня ухмыляется, и Антон с шумным выдохом достает сигарету из пачки и забрасывает фильтр в уголок рта. — Канул в воду вместе с соседкой, объявили в розыск по РФ, по базам пробили: Ж/Д, авиа — тишина.

В розыск по России… Разум подсовывает воспоминание: долгие гудки Дане, она не берет трубку; из зала звучит Inna — Hot; двое малолетних травокуров прячут «парашют» на подоконнике, казахс бегающим взглядом хвастается, как пересек границу с весом, в подробностях рассказывая место и время; Даня стоит у плиты и внимательно слушает. От Петухово — километров десять, в рассветный час. Раз пропал вместе с соседкой, в розыск по РФ объявлен «Пежо» на номерах Даны, который сейчас наверняка брошен хер пойми где, чтобы подольше рыскали. В таких обстоятельствах, когда ищут блоху, гаишник даже не посмотрит в сторону вызывающе огромного двухсотого «Крузака». Игорь — бывалый бандюган, про него в ментовке слухов ходит не меньше, чем про отца Дани: он в девяностые дела проворачивал, пока в деревню к матери не свалил; потом вернулся уже с женой и за старое взялся, но полулегально почти — подался в бизнес. Этого хрен расколешь: ну, заезжал к дочери, только ее дома не оказалось, что ты мне пришить хочешь? Антон смеется сухо, подкуривает и тут же закашливается, заходясь от боли из-за вдоха. Новая хозяйка квартиры оказывается рядом, подает Антону записку и смотрит гневно.

— У нас дети тут, не курим в квартире.

Антон хмыкает — тут в комнате Андрея алкогольный притон был, а в ванной человека расчленили; а ты — не курим. Кивает Володе, тот брезгливо отмечает «Пальчики, гражданочка», перехватывает листок.

— Дети — цветы жизни, — горько соглашается Антон, делает еще одну глубокую затяжку, руки дрожат, когда фильтр касается губ. Володя раскрывает записку: на ней — синей ручкой, ровным, идеальным почерком текст:

Зверю в клетке не выжить.

В воздух поднимается запах горькой полыни и раскаленного песка, солнце нагревает кирпич, и лучше не касаться стен голой кожей, иначе обожжешься. В единственной полоске тени от пристроя стоит лавочка, и на ней, щурясь от яркого света и лузгая семечки, сидят апашки в цветастых платках. К крыльцу фельдшерского пункта, со скрежетом давя гравий, подъезжает желтая «буханка» с красной полосой вдоль борта. Из-за руля выпрыгивает парень — совсем молодой, но видный, с пшеничной, обесцвеченной июлем макушкой. Он обегает машину, распахивает дверь и подает руку женщине. Сначала появляется огромный живот, обтянутый синим ситцем платья, затем, кренясь назад, спускается она, опираясь на руку мальчишки. Он усаживает ее на крыльцо, предварительно постелив на горячие кирпичи свою мастерку.