Книга Щенок, страница 54 – Крис Ножи

Какое, к черту, среднее?

Дана утром вышла из девятой квартиры — и квартира эта находилась в очень неудовлетворительном состоянии. Чистая — но там же обои черновой ремонт прикрыли. Дана помнила, как еще при Анюте заглядывала в щель двери, пока нерасторопный Даня выходил к ней, — ну хлев, натурально хлев. Ребенку там вообще не место. Темный коридор упирается в тупик встроенного шкафа — в советских квартирах такие везде, деревянные, с белой потрескавшейся краской, — сырой от алкогольных паров воздух раздражает нюх и вызывает тошноту. Даня всегда в какой-то затасканной одежде, с засаленным воротничком, носки сползли, штаны большеватые, всегда обляпанный не пойми чем, щеки грязные. Дана улыбается воспоминанию умиленно — ну лапочка! Висел на дверной ручке, смотрел своими синими глазищами снизу вверх: «А мы пойдем чай пить? Ты приготовишь бутики с сыром?» Маленький и смешной лапочка, жадный до внимания и прикосновений — если бы мог, он бы весь день только и делал, что крутился у ног Даны: «Дана, посмотри», «Дана, расскажи», «Дана, дай руку».

Где тот малыш? Куда его дел этот широкоплечий парень в отглаженных брюках, от футболок которого пахнет стиральным порошком? Взгляд разве что остался тем же — правда же? Таким же голодным.

Утром она собрала в пакет из «Магнита» ночнушку, пару джинсов и блузок, белье на несколько дней и уже через полчаса стояла посреди комнаты бабушки Дани, осматриваясь. Заходить, зная, что Андрея вынесли совсем недавно, казалось чем-то кощунственным, все-таки человек умер — а они живут. Несмотря на отвращение к нему, от его смерти Дане мурашки бежали по загривку — едва ли она верила в потустороннее и мистическое, но в этом все-таки столько неправильного. Теперь, когда отчим умер, Даня вздохнет свободнее— бесчеловечная мысль стыдом жгла щеки, и Дана старалась спрятать ее поглубже. Вряд ли кто-то будет оплакивать Андрея; вряд ли вообще кто-то вспомнит, что такой когда-то существовал. После смерти легко ненавидеть злодеев — настоящих, форменных, вроде Головкина или еще какой мрази, а когда жил человек сорок лет — и ни туда, ни сюда, ушел из мира, и мир стал лучше, то ему даже посочувствовать хочется: чего же ты, Андрей, слова хорошего за жизнь никому не сказал? Руки не подал, не помог? Почему не жил как человек, почему как насекомое — от крошки до капли, только небо коптил? Вот уходят порой люди — оставляют после себя пустоту, которую даже заполнить нечем, ну нет ничего настолько ценного; Андрей же умер — оставил мокрое пятно, которое Даня затер тряпкой.

Честно говоря, Дана готовилась к войне с грязью — натягивать желтые резиновые перчатки и оттирать со стола въевшиеся круги от бутылок, выгребать из углов пыль вперемешку с окурками; она ждала, что придется отмывать и убираться — словом, драить, — но здесь… Ну… Одеяло новое, в хрустящем пододеяльнике, подушка в кипенно-белой наволочке. Пыль везде протерта — и не пахнет бабкой или старьем, пахнет, как во всей квартире, резкой, химической чистотой. Не валяется нигде пустых литрушек из-под «Журавлей» и смятых темных полторашек из-под крепкой «Охоты»; на кухонном столе не стоят закуски и заветренная колбаса; в туалете нет следов рвоты и вообще каких-либо следов — только сверкающий фаянс, рулоны бумаги на бачке и веник в капроне, стоящий в углу.