Книга Щенок, страница 57 – Крис Ножи

Масштаб при свете впечатлял — Даня встал в дверях, прикрыв рот рукой и с брезгливостью рассматривая этот пиздец. Посередине — тонкий ватный матрас в бурых и желтых разводах. Здесь Андрей потел, здесь пил и разливал спиртное, здесь мочился под себя, когда отрубался в алкогольном обмороке. Рядом — несколько пятилитровых «сисек» «Багбира» и батарея темного пластика крепкой «Охоты» на два с половиной литра вперемежку с прозрачным стеклом водки. Некоторые пустые, некоторые — с мутной желтой жидкостью, и Даня едва сдерживает рвотный позыв. Вот сука, ссал прям тут. Обои черные от курева — все-таки дымил в комнате, подлец, — на пыльном подоконнике высятся горы посеревших бычков.

Стянув с себя футболку и обмотав ткань вокруг лица, Даня вошел, чувствуя, как подошва тапочек прилипает к полу на каждом шаге. Рука в плотной перчатке сжимала черный плотный пакет на двести литров.

Спустя три смены перчаток комната перестала выглядеть как свинарник, матрас отправился на помойку. От Андрея не осталось даже мусора.

Пары смеси «Санокса», хлорки, уксуса и лимонной кислоты выжгли слизистую в носу, горле — и кашель до сих пор рвет легкие. Даня открывает дверцу интеллигентно урчащего «Электролюкса», раскладывает продукты. Погода кажется теплой только из дома, пока глядишь на снежок, прилипающий к стенам, но на деле из-за влажности мороз жуткий. Даня вытирает текущий с холода нос и кладет на полку куриное филе на подложке. Потушит на ужин в томатной пасте, отварит макарон, сделает бутерброды с сыром — его подплавит в духовке, чтобы стекал по ребру батона. Закашлявшись, Даня вдруг морщится от позора, вспоминая, как застыл перед вывеской «1000 мелочей», — на полном серьезе планировал зайти и купить свечи. Ха-ха! Свечи, блять, и курица с макаронами.

Чересчур. Подумает, что я щегол какой-то.

Пальцы нащупывают в пакете бумажную коробку. Мюсли, с шоколадом и фундуком, стоит такая триста с чем-то рублей. Для Даны — не жаль вообще, ни семи тысяч на цветы, ни трех сотен на завтрак, он бы вообще деньгами ей слезы вытирал, как платочком. Это ведь просто бумага, только вот побольше бы таких бумажек в кошельке, а то похудел с такимитратами. Но ничего. Скоро налички на все хватит. Даня ставит мюсли на стол, к банке кофе. Денег не жалко — жалко, шкафов нет, как у Даны дома. Вот бы она вышла к нему, теплая еще ото сна, с красной полосой от подушки на щеке, вот она потянулась за мюсли, встала на цыпочки — и футболка бы задралась, обнажая белье, и Даня бы сел на колени, повел ладонями с напряженных икр к бедрам, прижался губами к молочным и мягким ягодицам.

Ах, Дана, у меня к тебе такой голод! Я бы кусал, пил — пировал, широким ртом вел, вкус слизывал, растирал языком о нёбо, я бы тобой наелся вдоволь. Блять, ну за что эта пытка! Почему так корежит, откуда ломка? Ты ведь теперь в моей квартире!

Даня прижимается лбом к косяку двери, ведущей к бабушке в комнату. Он не помнит, как тут оказался, — просто мягко и деликатно хлопнула дверца холодильника, и ноги сами понесли к покойной бабке под дверь. Дана пришла утром, бросила на диван пакет из «Магнита», обозначила территорию — и теперь нельзя туда, теперь эта дверь ведет к Дане в комнату.

Ключ в кармане весит тонну, ключ жжет кожу сквозь ткань кармана — и ключ оказывается в руке.