Книга Щенок, страница 58 – Крис Ножи

Запереть.

Завладеть.

Зацеловать.

Дождаться, когда локоны темным нимбом разложатся по подушке, повернуть ключ, положить на язык — сглотнуть, чтобы упал в желудок, окислился и разрушился.

Пол скрипит, когда Даня входит, переступая с пятки на носок. За стеклами чехословацкой стенки, где раньше звенели салатницы и фужеры, теснятся книги. Воздух — колючий, Даня выморозил комнату, чтобы стало свежо, открыл окна настежь. Ковер глушит шаг, и Даня замирает посреди комнаты, уставившись на диван. Тот застелен новым, хрустящим бельем, вызывающе белым в сравнении с пожелтевшими от времени обоями. В руке зажат шарф, он теплый, он пахнет дорогим парфюмом, он снят с шеи Даны и еще помнит аромат молочной кожи. Сладкой, как мед и взбитые сливки. Даня медленно, как во сне, подносит шарф к лицу, вдыхает шумно, зарывается носом, прикрывает дрожащие ресницы, и его ведет — как же, блять, голову ведет.

Пальцы подрагивают, шерсть колет щеки, Даня высовывает язык — сладкой, как мед и взбитые сливки, — касается кончиком ткани, ведет плашмя, приглаживая ворсинки. Язык прячется между влажных губ, за стеной зубов, взгляд плывет, колено медленно опускается на постель. Даня ложитсябоком, кладет шарф на подушку, рядом с лицом, губы дрожат — и он делает жадный вдох, рука ныряет под черту ремня, пуговица давит кожу. Молния жужжит, расходится, член ложится в ладонь — тяжесть органа, нежность плоти; твердость камня и жар костра, все сжирающего внутри. Пальцы сминают в кулак головку, ведут вниз, до лобка, скользят подушечками по вздутым венам, несущим к навершию кровь, поднимаются снова и нить уздечки дразнят. Даня жмурится и скулит, закусив губу, шерсть шарфа колется и кусается, трет щеку до красноты, и хочется плакать,

говоришь, что я маленький, но быть большим = уметь принимать решения, и я все решил, я люблю тебя, Дана, так люблю, ты и представить себе не можешь! Мне так хочется быть в тебе, в тесном бархате жара внутри нутра, хочется быть над тобой, в черноте твоих глаз тонуть, быть с тобой — негу с плеч, нежность с губ ртом своим зачерпнуть. Скажешь — школьник, и не могу описывать книжно, пафосно и красиво, чувствовать глубоко; но кожа твоя — сладкий мед и белое молоко; я у колен твоих падаю наповал — я колени твои вечность бы целовал;

стон застревает в глотке, Даня хрип сглатывает, давится слогом: «не отдам никому» по кольцам трахеи скользит наружу, он рот затыкает шарфом, утыкается в шерсть лицом. Судорога сводит икры, ток поднимается с ног, выжигает круги под веками, и Даня точно знает, чего стоит жар в аду, что значит огненная геенна –

я в этом костре столько лет страдал, слушая треск поленьев, чувствуя пламя внутри костей, что теперь — о, Дана! — теперь ты сгоришь моей! Я приучу тебя к ласке, я научу просить, ты станешь больной, зависимой, на любовь мою взглянешь, как в зеркало, и я повалю тебя на постель, раздвину ножки твои коленом, нырну под платье, и все, что нужно, — это твои целовать ключицы, бледную шею и след удавки; глубину ямки яремной исследовать языком, быть нежным, ласковым, но и грубым тоже –

рука ведет сверху вниз, быстро крадет сантиметры кожи,

Даня кончает толчками и заливает джинсы.

Дыхание лаем срывается в стылый воздух.

Он поворачивается на спину, в потолок глядит, грудь ходуном ходит. Даня прячет обмякающий член в трусы. Вдох-выдох-вдох, тело горячее остывает.