Книга Щенок, страница 77 – Крис Ножи

— Может, не пойдешь на работу?

Даня сидел на постели, подтянув одно колено к груди и положив на него щеку. Он любовался своейженщиной. Губа треснула, синяк разошелся по скуле, налился желтым — и она была прекрасна, какой только может быть прекрасной сама жизнь. Утром Дана проснулась от поцелуев — Даня прижимался губами к плечам, ключицам, щеке, пальцам, целовал всю, боясь пропустить миллиметры кожи. Ему хотелось обнять и раствориться, не выпускать, хотелось чувствовать жар женского тела в руках весь день, чувствовать округлость бедра в ладони, чувствовать, как волос щекочет нос, когда он зарывается лицом в шею. Господи, думал он, я украл у людей солнце! Жил во тьме, мечтая о тепле, и, как только светило вспыхнуло на сини неба, схватил за яркие лучи и утащил во тьму — свети теперь мне одному! Мечта оказалась в руках, и ее вдруг стало мало — теперь нужен домик, нужна неспешность, нужен шепот дождя по крыше и первый гром, нужен мурлыкающий кот в ногах, куда они скомкают одеяло, спихивая ткань стопами с икр.

В этой мечте нет прошлого, нет вины, нет долгих поисков и лет ожидания, нет СМС. СМС Даня удалил — придумает что-нибудь, как-нибудь отвертится: ему вообще до Насти нет дела, и, если там, на розовом пододеяльнике, ему пришлось подчиниться, принять условия шантажа, чтобы она замолчала и дала время, то сейчас, когда Даня и Дана — пара, Настя даже не фон, Даня вообще о ней не думает, ему плевать. Да и как тут о другом могут быть мысли, когда посреди темной комнаты солнце теплится и глаза слепит?

— Я должна пойти, — настаивает Дана и кладет ладони на живот, цепляет ногтями заусенец на большом пальце. Рука снова поднимается к горлу, она расстегивает пуговицу и тут же застегивает. Снова расстегивает, снова застегивает… — Нине Александровне самой придется тексты вычитывать…

— Дана, посмотри на меня, — умоляет Даня. — Это самооборона. Или ты, или он. Все нормально. Мы оба нормальные.

Чушь собачья, конечно же, нормальные люди не просят отчима отмудохать их табуреткой, чтобы пожалелии приласкали; нормальные люди не убивают одноклассников за одну только угрозу рассказать взрослым о ненормальной, впрочем, любви; нормальные люди не убивают жильцов, чтобы освободить место для новых; не подстраивают опасные встречи и уж точно не мажут любимых кровью, чтобы навсегда связать одним-единственным секретиком, с которым не пойдешь в ментовку. Маленьким таким секретиком, части которого плавают среди веточек и пустых банок из-под «Туборга», иногда поднимаясь над грязной водой черной обугленной кожей.

Только Дана сейчас требует нормальности, опоры, она ищет безболезненного для совести успокоения: я ведь нормальная? я ведь не могла поступить иначе? если бы я позвонила Антону, он бы не успел помочь? а если я сейчас милиции сдамся, это правильнее будет? Даня спускает ноги с кровати, поднимается и в два шага оказывается рядом, обнимает за талию, кладет подбородок на плечо. Зеркало отражает разбитых влюбленных — да, твердит Даня сам себе, влюбленных, сладкую парочку, вместе до гроба.

— Дана, он бил тебя, как мужчину, — шепчет у левого уха, напротив совести, лишь змеиного шипения не хватает. — Бил наверняка. Думаешь, заявление бы помогло? Допустим, ты бы собрала справки о побоях, — Даня убирает локон за ушко и ловит губами мочку, не может удержаться, вдыхает шумно, ты пахнешь любовью сладко, — подала бы заявление в мировой суд, и тебя бы даже не стали уговаривать его забрать. И что бы они сделали? Назначили штраф и заставили бы мести улицы в оранжевой жилетке?