Книга Щенок, страница 78 – Крис Ножи

— Мы человека убили, — Дана щеку жует изнутри, мнется, поднимает взгляд на Даню: мокрые ресницы слиплись, слезы дрожат в глазах. Только «Мы» медом касается языка, разливается лавой в венах, и кровь вскипает, сжигая жилы. Да, любимая, мы, ты занесла руку, и ладонь твоя крепко держала нож. Ты об этом планируешь в милиции рассказать?

— Человека? — Даня морщит лоб, и сомнение сквозит в голосе. — Еще скажи, добропорядочного гражданина. Не было там человека, Дана, — он кладет подбородок на девичье плечо, целует шею. — Пришло чудище, и оно пришло за твоей душой, но я ее не отдам, — еще один поцелуй, и Даня шепчет: — Никому не отдам. Тебе не нужно сейчас на работу. Останься. У нас есть дела, — улыбается в кожу, целует влажно. — Много дел.

Не убегай, я ведь столько сделать с тобой хотел.

Дана пытаетсянастоять, собрать себя в нормальную по кусочкам. Встает снова у зеркала, подводит губы помадой — розовой такой, бледной, но тремор внезапно бьет в пальцы, и получается черт-те что, длинная полоса до самой щеки. Дрожь в руках сбивает «Ново-Пасситом», за которым Даня сбегал в ее квартиру. Дана собирается уходить — и вопрос между ними стоит острый, такой, что обоюдно колет грудь. Даня мог бы подать ей нож — лезвием на себя, — но и так знает: Дана вооружена.

Стоит дать слабину перед подружкой этой дебильной, Олей (и перед кем! той, что бросит ради крепкого члена?), стоит дрогнуть — и слова польются легко, как весенний ручей, потому что вина угольком прожигает нутро. Еще немного — и проскользнет наружу из обугленной дырочки в сердце. Хуже — если Дана сделает это специально, если выйдет из дома и пошагает не в сторону редакции, а в сторону милицейского участка. Дана, наверное, в самом деле получит небольшой срок за превышение самообороны, но Даня отправится «пыжиком» в «Черный дельфин» или «Полярную сову», как называют таких по сокращению от пожизненного срока. Там научат передвигаться раком — мордой в пол и руками за спину, в воздух. Что он там станет делать? Шугать сокамерников, что задушит ночью? Шутка, конечно, если Дана пойдет к ментам, Даня отправится к праотцам: чиркнет запаской себе по шее или, лучше, найдет того варщика, если еще живой, перетянет бицепс ремнем с джинсов, сожмет кулак на раз-два, и кровь наполнит шприц, и Даня пустит по вене яд, чтобы уйти по-тихой, –

потому что если вдруг не судьба быть с Даной, значит, никакой судьбы и не надо.

Но он все равно не останавливает, молчит, когда Дана, уходя, застывает в дверях, замешкавшись, смотрит темными раскосыми глазищами, потому что и говорить ничего не надо: ему остается верить, что выбор вчера был сделан. Не уйдешь, Даня себя убеждает, теперь мы связаны одной цепью — и смертью, и жизнью, он рассматривает область над линией джинсов, где (господи, ну пожалуйста!) уже делятся клетки. Он знает, что сперматозоиды активны еще день-два, он ведь листал «Биологию» — если чуда еще не случилось, он постарается снова, и снова, и снова, и снова. Дана запахивает шубку, пряча плоский еще живот, она стоит в дверях, застыла столпом — жена Лота, обернувшаяся на Содом. Даня улыбается, поднимает взгляд, получаетсякак-то по-щенячьи жалко, моляще: «Не уходи, соври, что болеешь». Но нож — у Даны, всегда был, и лезвие всегда направлено парню в сердце, и Даня принимает это с покорностью мученика.