Книга "Кавказ". Я нагулялся, Пышечка, страница 10 – Евгения Кец

Это вырываетсясамо. Я и не знала, что думаю так. Но — сказала. И не жалею.

— Тебе нормально?! — мама всплёскивает руками. — Марьяна, ты посмотри на себя! Какой мужчина на тебя посмотрит?!

— Уже смотрят.

— Кто?!

— Неважно.

— Как — неважно? У тебя кто-то есть?!

Алина поднимает глаза от тарелки. Смотрит на меня с интересом.

— Нет, — говорю. — Никого нет.

— Тогда о чём ты?

— Мам, давай сменим тему.

— Нет, подожди! Ты сказала: мужчины смотрят. Какие мужчины?

— Просто... один. С работы. Но это не серьёзно.

— Как зовут?

— Мам!

— Марьяна, я твоя мать! Имею право знать!

— Эдуард, — говорю. — Его зовут Эдуард. Довольна?

Это проще. Эдуард — понятный, правильный. Маме понравится.

— Эдуард, — повторяет она. — Красивое имя. Чем занимается?

— Бизнес. Фитнес-клубы.

— О! Хорошо! Значит, спортивный? Следит за собой?

— Да.

— Отлично. Когда познакомишь?

— Мам, мы один раз поужинали.

— И что? Надо ковать железо! Приглашай на следующее воскресенье!

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не уверена, что хочу продолжать.

— Как это — не уверена?! Нормальный мужчина, спортивный, с бизнесом — а ты не уверена?!

Алина кашляет. Еле заметно качает головой — мол, не спорь, бесполезно.

— Я подумаю, — говорю.

— Думай быстрее. Тебе уже двадцать пять. Часики тикают.

Часики. Конечно. Как же без этих часиков. Ладно бы мне хоть тридцать было. Но в двадцать пять?!

— Мам, я пойду. Дела.

— Какие дела в воскресенье?

— Рабочие.

Встаю. Целую её в щёку. Алина провожает меня взглядом — сочувствующим, понимающим.

— Позвоню вечером, — говорю ей одними губами.

Она кивает.

Выхожу на улицу. Вдыхаю воздух.

Свобода.

Иду к машине — и замираю.

Руслан.

Стоит у моей машины, руки в карманах.

— Ты?! — выдыхаю. — Как ты меня нашёл?!

— Я не искал. Проезжал мимо, увидел твою машину.

— Проезжал мимо?! Это спальный район!

— У друга день рождения. Вон в том доме, — он кивает куда-то влево.

Смотрю. Обычный дом. Обычные окна.

— Врёшь.

— Не вру. Можем зайти, познакомлю.

— Нет, спасибо.

Он смотрит на меня. Внимательно.

— Ты плакала? — спрашивает вдруг.

— Что? Нет.

— Глаза красные.

— Это... аллергия.

— На что?

— На... пыльцу.

— Сейчас март.

Молчу. Он тоже молчит. Смотрит.

— Эй, — говорит мягко. — Ты в порядке?

— Да. Всё отлично.

— Ты чего-то недоговариваешь.

— Не твоё дело.

— Может, и не моё. Но я спрашиваю.

Стою. Смотрю на него. На его лицо — непривычно серьёзное, без улыбки.

— Мама, — говорю вдруг. — Достала.

— Чем?

— Всем. Весом. Диетами. «Часиками», — прорывает меня.

— Часиками?

— «Тебе двадцать пять, часики тикают». Как будто я — бракованный товар с истекающим сроком годности.

Он молчит. Потом:

— Дура.

— Что?! — чуть не ору на всю улицу.

— Извини. Но — дура. Ты не товар. И не бракованный.

— Ты меня не знаешь.

— Знаю достаточно.

— Что ты знаешь?

— Что ты красивая. Умная. Острая на язык. И что кто-то тебя сильно обидел, раз ты так боишься.

Горло сжимается. Глаза щиплет.

— Я не боюсь.

— Боишься. Я вижу.

— Ты ничего не видишь.

— Вижу, — он делает шаг ближе. — Вижу девушку, которая прячется за бронёй. Которая кусается, чтобы не укусили её. Которая не верит, что её можно любить просто так.

— Замолчи.

— Почему?

— Потому что ты не прав.

— Я прав. И ты это знаешь.

Молчу. Слёзы текут — сами, без разрешения. Он достаёт платок. Чистый, белый. Протягивает.