Книга "Кавказ". Я нагулялся, Пышечка, страница 11 – Евгения Кец

— На.

— Не надо.

— Бери.

Беру. Вытираю глаза.

— Спасибо, — бормочу.

— Не за что.

Стоим молча. Он — рядом. Не шутит. Не подкатывает.

— Мне пора, — говорю, наконец.

— Да. Конечно.

— Платок верну.

— Оставь. У меня ещё есть.

Открываю машину. Сажусь.

— Марьяна, — он наклоняется к окну.

— Что?

— Ты красивая.

Не «несмотря на». Не «если бы». Просто — красивая. Смотрю на него. На его серьёзные глаза.

— Почему ты это говоришь?

— Потому что это правда. И потому что тебе, похоже, это редко говорят.

Не отвечаю. Завожу мотор. Уезжаю. В зеркале заднего вида — он стоит. Смотрит вслед. И я понимаю: что-то изменилось.

Что-то важное.

Руслан

Она уехала.

Стою как дурак посреди двора и смотрю вслед её машине. Жёлтые огни поворотника, потом — ничего. Пустая улица, прохладный ветер, я.

Что это было?

Она плакала. Марьяна — злая, острая, кусачая Марьяна — плакала. Из-за матери. Из-за каких-то дурацких «часиков».

И я стоял рядом и не знал, что делать. Я, который всегда знаю, что сказать. Который никогда не лезет за словом в карман.

Стоял и молчал.

Потому что слова кончились. Потому что хотелось не шутить — а обнять. Не подкатывать — а защитить.

Что со мной?

Телефон вибрирует. Мама.

— Алло?

— Руслан! Ты где?! Плов стынет!

— Еду, мам.

— Быстрее давай! Отец уже третью тарелку съел, скоро ничего не останется!

— Уже еду.

Сажусь в машину. Завожу. Еду.

К маме. К плову. К нормальной жизни.

Но в голове — только она. Её глаза. Её слёзы. Её «спасибо», сказанное так, будто она не привыкла благодарить.

Родительский дом — это запах. Плов, специи, мамины духи — уют, одним словом. Именно так и должен пахнуть настоящий дом.

— Явился! — мама выходит в прихожую, руки в боки. — Где тебя носит?

— Дела, мам.

— Какие дела в воскресенье?

— Заехал к другу.

— К какому другу?

— К Максу.

Вру. Макс сейчас дома, с Фесей. Они ждут ребёнка, им не до гостей.

— Врёшь, — мама смотрит на меня своими всевидящими глазами. — Нос чешешь.

Убираю руку от носа. Чёрт.

— Ладно, — вздыхаю. — Не к Максу.

— А к кому?

— Ни к кому. Просто... ехал. Думал.

— О чём?

— О жизни.

Мама молчит. Смотрит. Потом — качает головой.

— Это из-за девушки.

— Мам...

— Не мамкай! Я тебя знаю. Когда ты такой задумчивый — это девушка.

— Нет никакой девушки.

— Есть. Рассказывай.

Снимаю куртку. Иду на кухню. Мама — следом.

Отец сидит за столом, перед ним — гора плова. Смотрит футбол на планшете.

— О, сын, — кивает. — Садись. Плов огонь.

— Спасибо, пап.

Сажусь. Мама накладывает мне тарелку — полную, с горкой.

— Ешь, — командует. — И рассказывай.

— Нечего рассказывать.

— Руслан.

— Мам.

— Руслан Тимурович.

Когда мама называет по отчеству — это серьёзно.

— Ладно, — откладываю ложку. — Есть одна. Марьяна. Но она... сложная.

— Сложная — это как?

— Не подпускает. Шипит. Кусается.

— Каккошка?

— Как дикая кошка. Которую кто-то обидел.

Мама садится напротив. Смотрит внимательно.

— Обидел — как?

— Не знаю. Она не рассказывает. Но я вижу — боится. Не верит, что её можно... ну...

— Любить?

— Да.

— А ты? Любишь?

Молчу. Думаю.

Люблю?

Мы знакомы две недели. Она меня посылает при каждой встрече. Мы ни разу нормально не поговорили.

Но я думаю о ней постоянно. Засыпаю — думаю. Просыпаюсь — думаю. На тренировке — думаю.

Это любовь?

— Не знаю, — говорю честно. — Но хочу узнать.