Книга Измена. Закрывая гештальты, страница 83 – Дора Шабанн

Поэтому, когда Глеб убирал пряди волос от моего лица, при этом нежно касался подушечками пальцев шеи и уха, я с трудом сдерживалась, чтобы не закатить от удовольствия глаза.

Невинные, почти случайные и незаметные ласки тихо сводили с ума. Голова кружилась не так,как последние полгода.

Мысли разбегались.

И делали это настолько успешно, что когда сильное тренированное тело прижало меня к древнему дубу, который наверняка помнил ещё Марфу Посадницу, я не нашла слов возражения или протеста.

Ничегопутного или подходящего в голове не нашла.

А потом было оно.

Безумие.

Натуральное безумие.

И его надо было остановить.

Надо.

Остановить.

Но не…

Горячие жёсткие руки, сжимающие талию, скользящие по спине и ниже, жадные, глубокие, страстные поцелуи, кружащаяся голова от восторга, паники и недостатка кислорода.

Смешалось все это в сияющий фейерверками хоровод.

Арина, ты сошла с ума.

Тебе сорок лет.

Что ты творишь?

Он же настолько моложе!

Он же…

Ах!

Будут говорить, что брюки есть преграда для внезапного грехопадения — не верьте.

Врут.

Бессовестно.

Или им просто мужчины не тепопадались.

Мне вот на старости лет посчастливилось впечатлить такого, что горизонты мои раздвинулись быстро, широко, резко.

Как и ноги.

'Любовь нечаянно нагрянет,

Когда ее совсем не ждешь,

И каждый вечер сразу станет

Удивительно хорош…'

Василий Лебедев-Кумач «Как много девушек хороших»

Похмелье, та расплата, что наступает после любого хорошего праздника.

А тут я даже толком не осознала ещё всего восторга, а уже «приносят счёт»: стыд и сожаления, угрызения совести и ощущение провала.

Пришла в себя после череды фейерверков в голове, уткнувшись носом в шею Глеба и вцепившись зубами в его шикарную «трапецию».

Да мышцы у него — загляденье…

И не только они.

Езус-Мария, что я наделала⁈

О чем только думала.

Нет, понятно, что не думала, но как теперь вообще?…

— Т-ш-ш, моя медовая девочка! К черту все сожаления, слышишь? Не смей даже… такой кайф даришь… а какая ты сладкая… — Глеб шептал все это мне в висок, пока я пыталась разжать сведенную от восторга челюсть.

Какой позор… холера ясна.

Надо срочно привести себя в порядок, извиниться? Поблагодарить? Мамочки, куда я попала? Какой ужас!

— Ари, малышка, посмотри на меня…

Нет-нет-нет!

Только не это. Я уже чувствую, как огнем горят щеки, полыхают уши, да все лицо и шея тоже.

Ой.

Сильные руки слегка встряхивают меня, одна крепко держит за талию, а вторая нежно приподнимает мое, соперничающее с помидорами, лицо.

Ой, мамочки.

— Девочка моя, ты прекрасна! Я в восторге, моя хорошая, тебе ни к чему смущение. Но, знаешь, я пока недостаточно впечатлился. Порадуй меня еще, пожалуйста, — выдохнул в губы и смял все возражения и возмущения страстным, жестким, подчиняющим поцелуем.

Нет, мне срочно надо прийти в себя, отбросить этот сумасшедший восторг и невероятную чувственную эйфорию.

Я так не могу. Не должна.

Все неправильно. Так нельзя…

Ой, мамочки мои.

Кому были все эти правильные и мудрые слова?

Горячие руки и губы за несколько минут справились с тем, с чем я боролась годами: к чертям снесли все воспитательные установки детства и некий налет цивилизации из отрочества, а про юность с ее запретами я даже не вспомнила.

Заставили забыть про хорошо/правильно/положено.