Книга Красота в глазах смотрящего, страница 45 – Светлана Строгая, Леся Лимерик

С несвойственной мне решительностью я направилась в зал, в этом году собравший в себе шедевры крупнейших галерей мира. Кипя негодованием, даже не стала оборачиваться, чтобы проверить, следует ли за мной притихший мужчина.

— А вот и пресловутый Эль Греко! — торжественно объявила я, еще на подходе к «Страстям Христовым», временно перекочевавшим сюда из музея Прадо, и издевательски добавила: — Если видишь на картине изможденного бородатого человека, это его работа.

— Ага, а почему здесь бороды нет? — уточнил Никита, вплотную подойдя к висящему на противоположной стене изображению Святого Себастьяна, любезно предоставленному Эрмитажем.

— Потому что это Тициан! И так уж повелось, что на его полотнах люди не изможденные, а страдающие.

— Хм, на соседней картине мужик вроде ничего, держится. Хотя жизнь его, конечно, потрепала.

— Никита, это Рембрандт. — Я нахмурилась, силясь понять, издевается фотограф или правда воспринял мои слова всерьез. — Мастер света и тени души человеческой.

— Да я ж разве спорю?

— Тогда убери мнение со своего лица, — посоветовала я в пылу эмоций, невольно скопировав мамину речь, и с запозданием прикусила язык.

— Понял, сделал, — кивнул Ник, до того как я успела извиниться за грубость. — Но мне все равно не очень. Мрачновато, депрессивненько — хоть бы кто улыбнулся. Или, не знаю… полуулыбнулся, как «Мона Лиза». Ее тут нет на огоньке?

— Она же невыездная.

— Натворила чего?

Несколько секунд я молча смотрела на Ника, в ожидании уставившегося на меня в ответ, пока не заставила себя произнести с самым серьезным видом:

— Как и любая женщина — состарилась.

— Да, это проблема. Сколько там уже бабушке?

— Недавно пять веков стукнуло, — посочувствовала я Джоконде. — Несчастная пережила кражу и четыре покушения, после чего стала крайне замкнутой дамой и предпочитает прятаться за пуленепробиваемым стеклом. Увы, дальние переезды в ее возрасте и состоянии здоровья противопоказаны. Если б не порицаемая тобой реставрация, пенсионерка уже бы давно переехала в запасник.

— Ясно-ясно, ты меня уела, — признал нерадивый экскурсант, согласно кивая в такт каждому слову. — О, смотри! Вон там, кажется, повеселее!

Быстро позабыв о незавидной женской судьбе, Никита размашистым шагом устремился в другой конец зала, где редкие ночные посетители наслаждались полотнами французских импрессионистов. Мне ничего не оставалось, как засеменить следом, радуясь отсутствию шумных экскурсионных групп, восторженных туристов и замученных родителей с не менее замученными детьми. Тишину нарушали только шепотки двух девушек, переходивших от картины к картине, и редкие вздохи знакомой дамы в годах, застывшей напротив «Поцелуя» Климта. Кажется, она не пропустила ни одного дня с тех пор, как известные на весь мир влюбленные покинули Вену ради нашего юбилея, и никогда не уходила дальше этого золотого полотна. Я деликатно отвернулась от посетительницы: ее молчаливое любование целующейся парой казалось слишком интимным, чтобы его тревожить.

— Так, я понял! — провозгласил Никита, привлекая мое внимание. — Если на картине пестрый свет и радостные люди на вечеринке, то это Ренуар. Если пестрый свет и люди, скучающие на вечеринке, то Мане. А пестрый свет без людей — Моне. Блин, Мане-Моне как Траляля и Труляля, честное слово! Ну что, я молодец?