Книга Бьющий на взлете, страница 45 – Илона Якимова

Она осталась в небытии, в его памяти — и на фото.

Была такая тема, их как-то подловила на улице подруга-фотограф. Грушецкий вставал в кадр естественно, как дышал, Эла открывалась тяжело, но рядом с ним открылась. Он понятия не имел, что она потом сделала с этими фото — скорей всего, стерла. Если так, ее больше нет нигде, кроме как сейчас на экране — такой, как была тогда.

Смотреть было больно. Но еще больней было бы этого не видеть.

Он сам был как тот террабайтничек. Когда ты каучуковый снаружи, люди привыкают думать, что ты железный внутри. Очень удобно. Из Праги он вернулся на войну, корреспондентом. Так казалось проще, но не спасло. Когда смерть у тебя внутри, смерть снаружи уже не берет. После войны ушел в политическую журналистику, ибо куда еще, по стопам Хантера Томпсона. Однако и война тоже осталась внутри.

Когда он понял, что использовала? Когда простил? Далеко не сразу. Перед человеческим правосудием он был как бы чист: уравновесил смертью смерть. Перед собой… она погибла дважды, из-за него и от его руки, женщина, которую любил. И это были две разные женщины. Есть вопросы,в которых не найти правых и виноватых. Ты просто носишь эту дыру в себе, день за днем. А еще был файл с их письмами, теми, из самой молодости, которые тоже, конечно, не следовало перечитывать, чтоб не порваться в клочья душой.

Он не мог себе позволить порваться.

Поэтому вернулся к фото.

Фотография палила их обоих, что уж тут. Он не знал, как Нине удалось выцепить, то ли потому, что она тоже из наших… Словом, на фото была любовь. Та самая. Которой не было в жизни. И теперь Гонза курил, давился дымом и плакал, как дурак, не рассматривая, а видя. Как держались за руки, как стояли рядом, как касались друг друга. Безжалостная, безжалостная линза объектива. За два года до Праги, их Праги… Как смотрела на него. Поворот головы, столб света, льющийся на них, как вода, — и она, укрытая от потока света и воды его плечом. Иллюзия идеальной близости. Почему тогда не увидел, не понял, что она уже горит им? В жизни не подошел бы. А, не смотрел, как обычно, смотрел в себя. Ему было не до того, он спешил. Ну, вот и пролетел поворот до первого столба.

Закрыть глаза и думать, что они живые. Она живая. Но слишком хорошо помнил момент, когда видел ее последний раз. Уже мертвой.

В сумерках налетела в окно мошкара, свилась было вокруг, но рассеялась в ужасе, как не бывало.

Затушил окурок, закрыл окно, побрел к океану.

Океан обладает удивительной способностью разговаривать молча, слушать его можно бесконечно. И молчать с ним о том, что, на самом деле, тебе больше не с кем говорить. Потому что была она, которая умела слушать. Потому что была она, умевшая молчать. Она, ощущавшая слово, как плод познания — кончиком языка, в игре, в насыщении, в шершавости, во всей отраве. Она, научившая его говорить — так, что до сей поры обкатывал в уме фразы, проверяя про себя: «а ей бы понравилось?», поверяя по ее вкусу, той, ушедшей, распавшейся в перегной под белым камнем. Потому что какой смысл жить дальше, ощущая день за днем только одно — пустоту в пробитой груди под брендовой футболочкой, эффектно обтягивающей нестареющий торс? Это не тот «какой смысл», от которого резался пацан Ромео, это гораздо хуже. Женщину, которую трахать, найдешь легко, ты поди найди ту, с которой станешь разговаривать. Без этого — без речи, понимания, разделенности, идеальной парности, не омраченнойпозывами плоти — он ощущал себя год от года все более мертвым. Посмертная любовь? Да нет, какое там, не любовь — потребность, которая не утолится уже никогда. И почему тогда, в Праге, нельзя было убить его, а не ту несчастную девочку? Хотя ответ он знал, и не радовался ответу. Потому что и сам он цинично променял бы теперь любую несчастную девочку на Элу, живую Элу Батори. Пялясь на Тринидаде в невероятно щемящий сердце закат, прекрасный, как сто закатов, запрокинув лицо в золотое небо, слезами стекающее медленно в море, обрушающееся ему на голову, он так и сказал вслух, отчаясь: