Книга Она и зверь. Том 3, страница 136 – Maginot

Чтобы унаследовать титул главы дома, Энсерин пришлось выбрать – стать большим мужчиной, чем сами мужчины. Чтобы уже никогда не слышать презрительное: «Вот поэтому бабы ни на что и не годятся», она отказалась от многого. Ходила с рыцарской выправкой, остригла волосы, научилась говорить и двигаться так, будто небеса по досадной ошибке поместили мужскую душу в женское тело.

И тогда ее начали восхвалять, называя настоящим мужчиной, который затмевает всех остальных представителей сильного пола.

Чтобы доказать свою исключительность, проще всего было осуждать тех, кто оставался в стане «обычных» леди. Энсерин цокала языком, глядя на аристократок, скупающих драгоценности, и втайне презирала юных леди за легкомыслие и отсутствие здравого смысла. Она строго следила за собой, безжалостно выжигая любые проявления того, что могли счесть дамской слабостью.

Когда она окончательно отвергла роскошь, светские чаепития и все, что ассоциировалось с женственным, мужчины-сверстники вдруг почувствовали к ней родство. В тот миг, когда Энсерин перестала быть для них женщиной, она наконец получила право стоять с ними плечом к плечу.

Это стало такой сладкой, долгожданной наградой, что ради нее Энсерин была готова на все, даже если в глубине души понимала: отрицание собственной природы медленно, но верно разъедает ее изнутри.

Астина открыла глаза и посмотрела на маркизу, а потом прошептала, едва заметно улыбнувшись:

– Не представляю… что хуже – быть ненавидимой всеми или возненавидеть саму себя? Бедняжка… ваш грех – в вашем таланте.

«Талант разбудил в вас жажду достижений. Знание – жажду мудрости. Лучше бы вы ничего этого не ведали и не желали. Если суждено жить, так и не добившись ничего, проще с рождения быть ни на что не способной».

– Нет, я прекрасно понимаю, в чем дело. – Энсерин не отступила, огрызнувшись с ядовитой горечью. – Мне не хватает лишь той силы, что присуща мужчинам.

Ей и правда порой казалось, что не хватало только этого.

С раннего детства, которое местами уже стерлось из памяти, она мечтала оказаться на месте Эдвина. Тогда он избежал бы ненавистной ему роли главы дома, а она, естественно, взяла бы бразды правления в руки. Ночи напролет Энсерин засыпала в слезах от отцовской несправедливости – и лишь под утро видела сладкие сны.

А пробуждаясь, снова отчаивалась, глядя, как солнце неизбежно встает на востоке.

«Отец! Эдвин давно ушел – зачем же вы его ждете? – восклицала она иногда. – Разве ваша дочь не достойна продолжить дело дома Тристан?»

Отец поднимал на нее взгляд.

«Ах да… В таком случае тебе стоит найти подходящего мужа».

– Если бы вы знали, как со мной обращались еще до того, как я всего этого добилась… – Голос Энсерин дрогнул от негодования. – Вы бы никогда не сказали подобных слов.

Астина смотрела на нее спокойно, непроницаемо.

Конечно, Энсерин поступала неправильно, осуждая других женщин, чтобы сохранить свое положение. Но Астина не собиралась поучать ее пустыми формальными фразами – точно так же, как не могла осуждать Исиду за боль, которую та когда-то причинила Энсерин.

– Да, – устало произнесла Астина. – Укрепляйте свое положение именно таким образом. И ни в коем случае не сожалейте. В тот миг, когда вы начнете винить себя, вы лишитесь всего.