Книга Измена. Ушла красиво, страница 24 – Ася Исай

Подхожу к калитке. Кованая решетка, золоченые вензеля. Открыто. Палец зависает над кнопкой дверного звонка. Перламутровая, подсвеченная изнутри.

Последний шанс передумать. Развернуться, сесть в машину, уехать. Сделать вид, что ничего не знаю. Продолжить играть роль идеальной жены еще день, неделю, месяц, год.

Нет. Хватит.

Нажимаю. Мелодичный перезвон где-то в глубине дома — Вивальди, Весна "Времена года". Изысканно.

Жду. Сердце колотится где-то в горле. Ладони мокрые — то ли от дождя, то ли от пота. Во рту пересохло, язык прилипает к небу.

Щелчок замка. Дверь открывает улыбающийся Иван.

OST — Лолита "Раневская"

Его улыбка гаснет, когда он видит мое лицо. Медленно, как в замедленной съемке. Сначала замирают губы — те самые, что тысячи раз целовали меня по утрам, шептали нежности в темноте спальни. Потом меркнет свет в глазах — карих, с золотистыми искорками, в которых я когда-то видела целый мир. Брови сдвигаются к переносице, оставляя знакомую морщинку — я часто разглаживала ее пальцем, когда он хмурился над чертежами. Он всегда был проницательным, мой Иван. Бывший мой Иван.

— Уля? — В голосе появляется настороженность. Слышу, как он сглатывает. Кадык дергается — я знаю все его жесты, изучила за эти годы как азбуку. — Ты почему здесь. Что случилось?

Я же, наоборот, пытаюсь улыбнуться. Получается горько — чувствую, как кривятся губы, будто их стягивает невидимая нить. Мышцы лица не слушаются, подрагивают. Наверное, выгляжу как плохо нарисованная кукла — фальшивая улыбка на лице.

Он делает шаг ближе. Инстинктивно отступаю назад.

— Не подходи, — шепчу, и голос предательски дрожит. — Пожалуйста.

Молчу несколько секунд, собираясь с силами. В горле ком размером из битого стекла. Твердый, колючий, не дает нормально дышать. Пытаюсь сглотнуть, но он только увеличивается. Меня колотит от озноба.

Смотрю на него и вижу не только мужчину передо мной, но и тысячи его образов, наслоившихся друг на друга за эти годы. Вот он в смокинге на нашей свадьбе, нервно поправляет галстук-бабочку. Вот в старой футболке красит стены в спальне — мы только переехали, и на его щеке мазок голубой краски. Вот держит мою руку в больнице, когда у меня был аппендицит — не отходил три дня, спал в кресле.

— Я ухожу. — Голос срывается на последнем слоге, превращается в хрип. Приходится откашляться. — От тебя. Навсегда.

Слова падают в тишину прихожей, как камни в воду. Слышу, как из глубины дома доносится смех. Я прервала их праздник? Становится стыдно, будто это я ворую у бедной женщины мужчину. А не он рвет сердце сразу двум семьям.

Лицо у него меняется. Недоумение сменяется испугом, испуг — отчаянием. Вижу, как расширяются зрачки, как бледнеет кожа, проступают скулы. Рот приоткрывается, будто он хочет что-то сказать, но слова застревают где-то внутри. Нижняя губа подрагивает — совсем чуть-чуть, но я замечаю.

— Что ты... Уля, я не понимаю. — Он качает головой, словно пытается стряхнуть наваждение. Волосы — все еще густые, с легкой проседью на висках — падают на лоб. Машинально поднимает руку, откидывает их. Жест, который я видела тысячу раз. — Мы же... мы только вчера… Я думал наконец все наладилось.

Это была агония, милый.

Почти смеюсь. Звук получается странный — не смех, а какое-то карканье. Серьезно? Он правда не понимает? Или притворяется? Последние шесть лет брака научили меня читать его как открытую книгу, но сейчас я не могу понять — искреннее ли это недоумение или игра.