Книга Измена. Ушла красиво, страница 22 – Ася Исай

— Устала, родная?

Мурашки бегут по позвоночнику — тело помнит, тело реагирует вопреки разуму.

— Немного.

Разворачивает к себе, прижимает. В глазах — то, чего не видела годами. Желание. Нежность. Что-то опасно похожее на любовь.

— Ну что, — шепчет, проводя пальцами по моей щеке. — Вылетела наша птичка из гнезда. Одни остались.

Рука скользит ниже, к поясу халата. Пальцы ловко развязывают узел, шелк распахивается. Ладонь ложится на бедро, большой палец чертит круги на коже.

— Может, успеем еще одного сделать? А? Братика для Маши? Или сестренку?

Отстраняюсь, качаю головой. Завязываю халат обратно, туго, двойным узлом.

— Иван, не смеши. Мне сорок шесть. Поздновато для младенцев.

— Почему поздновато? — он снова притягивает меня. — Ты прекрасно выглядишь. Лучше, чем в тридцать.

Целует — напористо, жадно. Язык проникает между губ, руки скользят по телу. Знакомые движения, изученная территория. Он знает, где коснуться, чтобы я задрожала. Чтобы колени подогнулись. Чтобы дыхание сбилось.

Должна оттолкнуть. Вырваться, уйти, запереться в ванной до утра. Завтра — побег. Новая жизнь. Свобода. Нельзя. Нельзя поддаваться чувствам.

Но тело помнит. Отвечаю на поцелуй.

В последний раз шепчет внутренний голос. В самый последний раз. Прощальный аккорд умирающей симфонии.

Он подхватывает меня на руки — легко, будто я ничего не вешу. Несет в спальню.

Раздевает медленно, будто в первый раз. Халат соскальзывает с плеч, шепотом шелка падает на пол. Губы касаются виска, век, уголковрта. Спускаются ниже — по линии челюсти к шее, к ключицам, к груди. Язык рисует влажные узоры на коже.

Закрываю глаза. В темноте легче притвориться, что это не предательство самой себя. Что это прощание. Точка в конце длинного, мучительного предложения.

Он осторожен, почти нежен. Будто боится причинить боль, разбить что-то хрупкое. Двигается медленно, шепчет бессвязное на ухо. Люблю. Моя. Красивая. Родная.

Ложь. Все ложь. Красивые слова для красивой картинки.

Но тело не слушает голос разума. Выгибается навстречу, подстраивается под знакомый ритм. Ногти впиваются в его спину, оставляют алые полумесяцы. Дыхание срывается, сердце колотится о ребра изнутри.

Удовольствие накатывает неожиданно — острый, почти болезненный. Вскрикиваю, цепляюсь за его плечи. Он следует за мной через несколько судорожных толчков. Замирает, уткнувшись лицом в изгиб моей шеи. Чувствую, как бьется его пульс — часто, сбивчиво.

Лежим, не шевелясь. Его вес придавливает, но я не прошу подвинуться. Слушаю, как замедляется дыхание, как стихает буря в крови.

И вдруг — слезы. Горячие, соленые, неудержимые. Текут из уголков глаз к вискам, впитываются в наволочку. Плачу беззвучно — еще один навык, отточенный годами.

Плачу по нам — молодым, влюбленным, полным надежд. По той девчонке, что поверила в вечную любовь. По тому парню, что клялся хранить верность. По семье, которую мы могли бы построить. По годам, украденным ложью.

Иван приподнимается на локтях, видит мокрые дорожки на щеках.

— Эй, что такое? Я сделал больно?

— Нет, — выдавливаю сквозь сжатое горло. — Просто... эмоциональный день. Маша выросла. Время так быстро...

Он кивает понимающе, целует соленые капли на скулах.

— Знаю. Мне тоже грустно. Вроде вчера только из роддома забирали, а уже — университет на носу. Но это жизнь. Дети вырастают.