Книга Стигма, страница 160 – Эрин Дум

Я всегда думала, что страдание не подчиняет себе нашу с мамой жизнь. Но это было не так. Я стала частью боли, даже не осознавая этого. Я была слишком занята борьбой с этой болью и попытками убрать ее с глаз долой от той, кого люблю.

Я была слишком занята тем, что вырывала ее из своего сердца ногтями, но в конце концов со мной осталась только она, боль – единственная, кто понимал меня, кто всегда оставался рядом, кто утешал, когда я проигрывала очередную битву…

Погруженная в болезненные воспоминания, я не сразу услышала звук шагов за дверью в коридоре. Я узнала размеренный ритм его твердой поступи.

Я была уверена, что это он, потому что давно научилась узнавать о его появлении по звукам, причем где угодно, не только на нашем этаже.

Я всю ночь переживала из-за своих слов о том, что он не способен любить. Прокручивала вчерашнюю сцену в голове. Снова и снова слышала жестокость в своем голосе, чувствовала привкус гнева, видела бездну в его глазах, которая образовалась там задолго до меня.

Бросив в него эту фразу, я должна была испытать извращенное удовольствие, ведь, по словам Андраса, нас с ним объединял один и тот же разрушительный механизм.

Но все, что я чувствовала, – это противное жжение в солнечном сплетении.

В его глазах была правда, которая меня напугала. В его словах – осуждение жизни, которую я не могла изменить.

И в тот момент я была ослеплена яростным желанием причинить ему боль, сломать его, воткнуть руку ему между ребер и заставить его истекать кровью, как он сделал это со мной минуту назад. Я надеялась пробраться сквозь его нервы, найти и разорвать его сердце, поставить его самого на колени, как он поступал с моей душой всякий раз, когда касался меня взглядом. Я хотела заставить его испытать мучительную агонию, когда кипит кровь и больно дышать, в который раз не осознавая, что я цепляюсь за свою ярость, просто чтобы не упасть.

Возможно, он прав: мы не такие уж разные.

Усеянные ссадинами и синяками, покрытые тенями и белыми шрамами, жертвы самих себя и мучители других, сотканные из недостатков, которые опустошили наши глаза, лишив их света небес.

Я потянулась к ручке и приоткрыла дверь, увидела ковролин бутылочно-зеленого цвета, светлые стены и глухой угол, где заканчивался коридор, успела заметить промелькнувшую тракторную подошву ботинка.

Я провела рукой по краю двери, и она открылась немного шире.

Фигура появлялась передо мной постепенно, одна деталь за другой: выцветшие черные джинсы, обтягивающие его стройные ноги; дутый жилет поверх черного свитера, с которым заметно контрастировали покрасневшие от холода костяшки пальцев; из-под низко надвинутой шапки торчали пряди темно-рыжих волос, которые касались его подбородка и мощной шеи.

В руке он держал мобильный телефон, поэтому ему потребовалось больше времени, чтобы войти в квартиру. Он что-то читал на экране, а в другой руке держал бумажный пакет. Возможно, ходил за продуктами или купил игрушку для Олли. Я впервые видела его в будничной обстановке и была, можно сказать, растеряна, чувствуя, что в такой ситуации мой бойцовский настрой неуместен. К тому же из-за простуды я была не в форме.

Я продолжала наблюдать за ним, не прячась, у открытой двери, за которой была видна прихожая с голубыми стенами, белая барная стойка с блестящими металлическими табуретами и я, сидевшая на корточках. Если он меня и увидел, то старательно это скрывал.