Книга Стигма, страница 204 – Эрин Дум

– Не… – недовольно протянула она. – Не, не, не…

Олли проглотила всхлип, когда я сунула ей в рот соску, висевшую у нее на шее. Смущенное выражение на лице у девочки быстро сменилось хмурым, когда она поняла, что я только что заткнула ей рот, и, прежде чем выплюнуть соску, она посмотрела на меня с неудовольствием и стала похожа на своего брата.

– Зря я взялась за это дело…

Я потерла лоб, сдерживая жест раздражения. Совершенно ясно, что няня из меня никакая. Какого черта я согласилась на эту авантюру? Я села на пол, прислонившись плечом к манежу, а Олли молча наблюдала за мной, пока я подтягивала колени к груди и обнимала их руками.

– Это все твой брат! – выпалила я, подхваченная потоком сознания, которое упрямо искало виноватого в этой ситуации. – Он… он невыносим. Самый настоящий псих. Придурок, каких мало. В нем мало… человеческого, если ты понимаешь, что я имею в виду. И он сводит меня с ума. Клянусь, у меня от него голова идет кругом. И еще он всегда смеется, когда совсем не смешно. Боже, как же я ненавижу эту его ухмылочку. – Я уперлась лбом в колени, не в силах подавить приступ гнева. – Он как будто видит тебя насквозь, видит твою ярость, твой страх или твое отвращение, и это его забавляет. Ему нравится вызывать в людях презрение к себе. Я свидетель. Благодаря этому он, наверное, чувствует себя сильным, даже непобедимым. – Я стукнулась лбом о коленные чашечки, пряча лицо, свое разочарование, стиснутые зубы – все. – А потом он ни с того ни с сего помогает тебе, и ты даже не смеешь сказать за это спасибо, потому что достаточно одного его взгляда, чтобы дать тебе, идиотке, понять, что ему такое даже в голову не пришло бы. Он смотрит на тебя так, что ты чувствуешь себя маленькой девочкой, рассерженной и хрупкой. Он заставляет тебя испытывать… потребность в защите. Ты хочешь знать, что он думает, что он чувствует, потому что он всегда говорит жуткие, неправильные вещи, и делает это намеренно, чтобы казаться мерзавцем, делает это намеренно, чтобы проникнуть туда, куда другим путь закрыт. И он знает, что он тот парень, который сводит тебя с ума, он знает, что он такой же пугающий и непредсказуемый, как пластиковая взрывчатка. Но ему все равно. Он хочет быть именно таким. Единственным, о ком ты никогда не забываешь…

Мой голос, полный чувства, назвать которое вслух было страшно, перешел в отчаянный шепот. Я чувствовала, как вкус этого чувства проникает мне в горло, напитываясь ощущениями, разочарованием и надеждами, а потом растекается по моему сердцу медом. Мне никогда не хватило бы смелости дать ему голос, потому что в словах была беспощадность, которую я сдерживала в себе, даже когда смотрела в бессмысленные, остекленевшие мамины глаза. Но осязать его на кончике языка, ощущать его на нёбе и узнавать его, возможно, еще хуже, чем называть его по имени.

В следующий момент что-то теплое коснулось моей шеи. Маленькая рука. Олли при любой возможности тянулась ко мне, прикасалась и прижималась, как будто хотела убедиться, что я настоящая.

Она смотрела на меня, слегка наклонив голову, возможно спрашивая себя, все ли со мной в порядке. Наверное, я удивила ее, когда согнулась в три погибели и извергла из себя поток гневных слов.

Глядя на нее, мне захотелось спросить, где ее мама и папа. Что случилось с их семьей? Почему они остались одни и почему в глазах ее брата я всегда видела надлом, потерю, трещину? Временами эта прорезь света становилась безжалостным острым лезвием, которое он пускал в ход. Сквозь прорехи я смутно угадывала сумрачное, измученное, умирающее существо. Тень неизбывной боли.